Ольга Филиппова – Следы на песке (страница 4)

Пустыня казалась теперь не просто испытанием. Она казалась единственным местом, куда не дотягивались эти бумаги с красными печатями. Местом, где, может быть, законом снова может стать простое право сильного. Или что-то еще, чего он пока не мог понять.

Глава седьмая. Первая кровь.

Ночь застала его в разрыве между полями и предгорьями. Дорога, уже не такая оживленная, вилась среди поросших сухой травой холмов. Звезды, холодные и острые, вонзались в черный бархат неба, но света не давали. Ли Вэй разжег крошечный костерок из сухих веток, чувствуя, как усталость тянет кости к земле. Он был один. Полнота этого одиночества, после шума дороги и лиц, обрушилась на него тишиной, густой, как смола.

Он только потушил огонь, готовясь к медитации, когда услышал шаги. Не одинокие, не случайные. Несколько пар ног, осторожно пробирающихся по камням. Шелест одежды. Сдержанное дыхание.

Он встал, приняв бесшумную стойку, растворяясь в тени большого валуна. Они вышли на лунную дорожку.

Их было четверо. Не солдаты, не бандиты даже. Крестьяне. В поношенных, заплатанных штанах и куртках, с обветренными, озлобленными лицами. В руках у них не мечи, а сельский инструмент: тяжелая мотыга, заступ, два длинных, заостренных на огне колья. Они не искали богатого купца. Они шли с пустыми руками, а в глазах у них горел голод и та дикая, отчаянная решимость, что появляется, когда за спиной – голодные дети и пепелище.

Они увидели его. Одинокого путника с котомкой. Чужого.

– Эй, – хрипло сказал тот, что был с мотыгой, самый старший. – Дай что есть. И серебро, если есть.

Это не было требованием разбойника. Это была просьба обреченного, облеченная в угрозу, потому что иного языка у них не осталось.

Ли Вэй покачал головой.

– У меня ничего нет. Идите своей дорогой.

– Врешь! – взвизгнул молодой парень с кольем. Его глаза бегали, нервные. – Монахи всегда с деньгами! Все вы заодно! Грабители в рясах!

Они окружили его, неумело, но с яростью загнанного зверя. Заступ занесся для удара. Ли Вэй двинулся. Его тело среагировало само, отработанным годами способом: уход, блок, захват.

Он не хотел убивать. Он хотел обезвредить, показать силу, чтобы они отступили. Он выбил заступ из рук первого, толчком отправил на землю второго. Но третий, парень с кольем, в бешенстве и страхе рванулся ему в спину.

Ли Вэй почувствовал движение воздуха, развернулся, парировал удар копья в сторону. Потерявший равновесие парень с размаху налетел на него. Ли Вэй инстинктивно применил бросок через бедро – один из самых безобидных, чтобы отбросить, не калеча.

Тело юнца, легкое и костлявое, перевернулось в воздухе. И с глухим, страшным звуком, похожим на удар тыквы о камень, ударилось головой о выступающий край того самого валуна, в тени которого только что стоял Ли Вэй.

Треск. Не громкий. Короткий.

Всё замерло.

Ли Вэй отпустил безвольно повисшее тело. Оно сползло на землю, приняв неестественную позу. Остальные трое застыли, смотря то на своего товарища, то на Ли Вэя. Их ярость сменилась леденящим, первобытным ужасом.

Он подошел, опустился на колени. Лунный свет падал на лицо парня. Ему было лет шестнадцать. Щеки впалые, рот приоткрыт, глаза, широко распахнутые, смотрели в небо, не видя звезд. Из виска, там, где он ударился о камень, медленно, почти нежно, сочилась темная, густая струйка. Она была теплой, когда Ли Вэй нечаянно коснулся ее рукой.

Кровь.

Не из носоглотки после тренировочного удара. Не из рассеченной брови на спарринге. Настоящая. Жизнь, уходящая в землю. Теплая, липкая, пахнущая медью и чем-то ужасно сладким.

Он смотрел на свои пальцы, окрашенные в черный цвет при лунном свете. Смотрел на это юное, искаженное не болью даже, а внезапным удивлением лицо. Лицо, которое могло принадлежать любому из тех крестьянских детей у реки. Лицу, которое носило бы воду, пахало бы поле, растило бы своих детей, если бы не он. Если бы не его «безупречная форма», его идеальный бросок, его желание защититься.

Остальные крестьяне, не сказав ни слова, бросились прочь, растворяясь в ночи, оставив его одного с мертвым телом и своей победой.

Ли Вэй не встал. Он сидел на корточках в пыли у дороги, дрожа. Не от холода. От шока, который раскалывал его изнутри. Всё, чему он учился – каждое движение, каждый принцип «не навреди», каждая медитация о ценности жизни – рассыпалось в прах перед этой простой, ужасающей реальностью. Его мастерство обернулось не защитой, а хаосом. Бесформенным, неконтролируемым хаосом смерти, которую он принес, даже не желая того.

Он убил. Не в бою с воином. Не в справедливом противостоянии. Он убил голодного, испуганного мальчишку, который видел в нем угрозу. Его сила, его дисциплина, его «путь» оказались страшной, слепой машиной, которая перемолола чужое отчаяние в холодное мясо.

Он поднял свои окровавленные руки к лицу. В них не было силы. Была только тяжесть. Невыносимая тяжесть.

Жажда, которую он начал чувствовать у реки, обрела теперь вкус. Вкус крови и пепла. Это была жажда очищения. Но как смыть это? Никакая вода из колодца Шаолиня, никакая сутра не могли отмыть эту липкую теплоту с пальцев, этот взгляд невидящих глаз из памяти.

Он сидел так, пока луна не начала клониться к западу. Пока тело не застыло, а кровь не почернела и не засохла. Его железная дисциплина, та самая, что держала его в форме, дала трещину. Нет, она рухнула. Внутри осталась только пустота, залитая этим ужасом, и новая, всепоглощающая жажда.

Жажда не воды. Жажда понять, как жить, когда твоя сила убивает. Жажда найти такой источник, который омыл бы не тело, а душу. Или же жажда умереть, чтобы это никогда не повторилось.

Он медленно встал, на коленях осталось темное пятно. Он не стал хоронить тело. Не мог. Он повернулся и пошел прочь от этого места, от дороги, в сторону темных холмов. Куда глаза глядят. Лишь бы подальше.

Его следы в пыли были неровными, спотыкающимися. Следы человека, который только что потерял не чужую жизнь. Он потерял самого себя. Того, кем был. Того, кем хотел быть.

Первая кровь была пролита. И она оказалась ядом.

Часть вторая. Земля, не помнящая воды.

Глава восьмая. Угасание красок.

Он шел, не разбирая дороги. Холмы сменялись каменистыми плоскогорьями, редкие сосны уступали место чахлому кустарнику, а затем и он исчез, оставив лишь выжженную солнцем траву, побуревшую и хрустящую под ногами. Цвета мира начали выцветать, как старая, много раз стиранная ткань. Изумрудная зелень рисовых полей осталась далеко позади. Потом исчезла сочная зелень лугов. Даже желтизну пашни сменил серо-охристый цвет глины и камня.

Воздух стал другим – сухим, разреженным, обжигающим горло на вдохе. Ветер, который раньше нес запахи земли и воды, теперь пах пылью и чем-то горьким, почти металлическим. Небо, прежде куполообразное и близкое, теперь раскинулось бескрайней, выцветшей тканью, по которой солнце двигалось ослепительным и беспощадным шаром.

Встречи стали реже. И опаснее.

Один раз его обогнал караван. Не с шелком и фарфором, а с грубо сколоченными телегами, накрытыми брезентом. Под ним угадывались формы бочек и ящиков. Охрана – десяток угрюмых мужчин в смешанной броне – смотрела на него с плохо скрываемым презрением и настороженностью. Это были не купцы. Это были перевозчики. Оружия? Соли? Контрабанды? Они проехали, не предложив ни еды, ни воды, оставив за собой облако едкой пыли и чувство, что он видел что-то грязное, о чем лучше забыть.

В другой раз он наткнулся на проповедника. Тот сидел на камне у тропы, в лохмотьях, с горящими, как угли, глазами. Он говорил о «Великой Сушке», о конце времен, о том, что реки обратятся вспять, а земля разверзнется, чтобы поглотить грешные города. Он кричал Ли Вэю, что спасение – в отречении от всех ложных богов и в следовании за «Истинным Драконом Безводья». Его слова были полны безумной энергии и отчаяния. Ли Вэй прошел мимо, чувствуя, как тот взгляд прожигает ему спину. Здесь боги тоже менялись, становясь злыми и голодными.

Самым страшным был одинокий путник, вышедший ему навстречу в узком каньоне. Тощий, как скелет, обтянутый кожей, с маленькими, хищными глазками. Он молча оценил Ли Вэя, его котомку, его еще сохранившуюся осанку.

– Вода, – сипло сказал незнакомец. – Дашь глоток?

У Ли Вэя оставалось меньше половины бурдюка. Он покачал головой.

– Мне самому мало.

Незнакомец кивнул, как будто так и должно было быть. Затем достал из-за пазухи маленький, потрескавшийся глиняный кувшинчик.

– Продам. За серебро.

– У меня нет серебра.

– Тогда за это, – глазки скользнули к свитку, торчащему из-за пазухи Ли Вэя.

– Нет.

Незнакомец долго смотрел на него, а потом вдруг улыбнулся. Улыбка была пустой и страшной.

– Ладно. Тогда иди. Удачи. – Он посторонился, пропуская Ли Вэя. И пока тот проходил, добавил настолько тихо, что это можно было принять за шелест песка: – Через день ходьбы на запад есть колодец. Если повезет, он не отравлен. А если нет… песок всех сравняет.

Это была не помощь. Это была констатация. Цена воды здесь зналась всем, и платили за нее не только серебром.

Ли Вэй шел дальше, и чувствовал, как вместе с красками уходит что-то и внутри него. Уверенность. Понимание правил. Даже страх перед конкретной угрозой сменился постоянным, фоновым напряжением – как у зверя, который вышел за границы своей территории и теперь не знает, откуда ждать удара. Язык жестов, выражения лиц, сами мотивы людей – всё стало чужим, непрозрачным, потенциально враждебным.