Ольга Евтушенко – Любовь по нотам Вагнера, или Попаданка для Джина (страница 7)

Если это игра или кино, то здесь слишком много настоящего.

Вдруг я все же «попаданка» и сейчас моя душа вселилась в тело другой Леси, как намекает мне сестра? Бред… Не, не верю. Такого не бывает. Это просто игра. А если не игра? …

То я должна срочно выучить правила. Иначе меня быстро выведут из неё. И, судя про намек на шрамы, тут может быть больно.

Глава 7. Мистические нити

Ночью я заснула прямо на лавке у сестры, укрывшись мягким шерстяным одеялом. Мотик тут же устроился у моих ног, свернулся калачиком и сопел и похрапывал во сне. Дети заснули в углу, на печи, под общей шкурой. Мальчонка, спал, раскинув руки, а девочка лежала на боку, прижимая к себе дощечку с рисунком – моим, между прочим. Я невольно улыбнулась.

Хмель бил в голову, шумел и я провалилась в сон, снова в чужую память.

…Я – уже не я. Смотрю глазами другой Леси.

Вижу факелы, коптящие на каменных стенах. Воздух горячий, пахнет вином. И рядом – он. Князь. Его тень заслоняет свет, лицо перекошено яростью, в глазах горит жадный огонь. В руках он сжимает плеть.

А я – прежняя Леся – прижимаюсь к стене, руки дрожат. Сердце мечется, как птица в клетке. Самой стыдно признавать: князь мне нравился когда-то. Его сила, его ухаживания, даже холодный блеск в глазах всё это будоражило. Девичье сердце замирало от его внимания, и я ждала, что однажды он скажет мне «люблю».

Но он не сказал. Для него это было игрой, властью, жаждой обладать. И потому каждый его шаг ко мне был страшен, пугал меня.

– Будешь моей, – произносит он низко, как приговор. – Мне ведомо, что в Книге ты прочла. Но Книга – прах. Моё слово и есть закон.

– Нет… – голос дрожит, но я нахожу в себе силы поднять взгляд. – Я не могу. Не так. Не без любви…

Он сжимает плеть сильнее.

– Любовь? – в его голосе издёвка. – Разве князю нужна любовь, чтобы взять то, что принадлежит ему по праву?

– Я видела его лицо, – шепчу я, чувствуя, как слова сами срываются с губ. – Моё сердце уже не твоё…

– Его? – он нависает надо мной, глаза сверкают. – Назови имя, дерзкая! Кто он?!

– Джин… – вырывается у меня, и я понимаю, что это конец.

Его лицо искажает бешенство.

– Проклятая! – рявкает он. – Да чтоб этот Джин сгнил в Смертных землях! Ненавижу!!!!

Плеть со свистом рассекает воздух. Боль взрывается в теле огненным криком. Я вскрикиваю, но тут же сжимаю зубы.

– Убей, но не заставишь, – выдыхаю, слёзы катятся по щекам. – Душа моя не твоя…

Князь свирепеет, глаза становятся почти нечеловеческими, словно вороньи. Свист плети, и мне больно так, что тело выгибается и крик рвётся из груди. И снова свист плети . И снова боль. Снова кусаю губы. Опять кричу..

В этот миг сквозь крики и треск факелов в окно влетает чёрный ворон. Он кружит под потолком, расправив крылья, и каркает так пронзительно, что хочется уши заткнуть.

– Ворон… – шепчу я, хватаясь за последнюю надежду. – Не оставь меня… дай сил… Или забери мою душу..

Князь оборачивается к птице, его взгляд мрачнеет.

– Прочь! – рычит он. – Не твоё это!

Но ворон садится прямо на край факела, и его глаза сверкают так же ярко, как огонь.

Карканье становится громче, как удар в сердце. Факелы гаснут. Боль гаснет. Всё растворяется в темноте.

А потом тот же ворон смотрел на меня своими умными глазами во дворе на старой телеге. А глаза у него были, как у того мужчины из книги сестры.

– Леся… – каркнул он неожиданно разборчиво. – Я нашел тебя.

Я задохнулась.

– О, господи! Может, не надо? Мне было стращно..

– Нити тянутся к тебе, – ворон наклонил голову. – Укажи путь..

Я сглотнула, заставив себя молчать. Но это же был сон, а значит, контролировать я себя не могла. И я выдала всю информацию:

– Дорога… через лес, к реке. Там мост… от моста к самой высокой башенке и избы….

Птица встрепенулась, расправила крылья, и я услышала почувствовала как невидимые нити потянулись от меня к когтистым лапам птицы.

Я шепнула, сама не понимая зачем:

– Джин… если это не сон… то лучше уж ты, чем князь – садист с его розгами..

Ворон каркнул и взмыл в небо, оставив после себя ощущение, что часть меня самой полетела вместе с ним.

И я проснулась с криком, с липким потом на висках и странным знанием: чёрный ворон был свидетелем. И теперь он проводник между мной и той, что была здесь до меня.…..

Дверь заскрипела, и в избу вошёл мужчина. В утренних проблесках света разглядела только то, что коренастый. Он поздоровался тихо, не хотел разбудить детей и меня. Сестра подала ему миску похлёбки, кусок хлеба и кружку кваса. Он ел молча, медленно, как человек, привыкший к труду и редким разговорам. Потом благодарно кивнул жене, снял сапоги и улёгся в другой комнате. Сестра ушла к нему.

Я услышала её шёпот, она рассказывала мужу, что я не ее сестра.

Он ответил, и в его голосе была злость:

–Тогда она колдунья. Надо князю сказать, пусть сожгут ее.

Сестра подняла голос:

– Только попробуй! Я за ней на костер пойду. Я же магичка. А ты мной ты живёшь, детей растишь, хлеб ешь. Как ты смеешь такое говорить?

Ссора нарастала, как гроза.

– Ты – своя. А она – чужая, из-за неё беда придёт.

– Слыхал ли ты легенду о Чужой? О Белой Вороне? Она явится, когда мир будет разорван тьмой. Ворона белая, чужая для всех, но она несет свет. Она истребит власть тьмы, но прежде перевернёт всё вокруг. Её голос дрогнул. – Может, Леся и есть та самая. И если так, то твой страх станет нам погибелью.

Я слушала и не понимала, зачем сценаристы вставили в «сериал» этот странный диалог. Выглядело, конечно, эффектно: разговор про «избранную», про Белую Ворону. Может, это тоже очередная подсказка, что мне нужно куда-то идти или что-то искать?

Он шумно втянул воздух:

– Глупые сказки! Тьма сама в ней сидит!

– Нет! – сестра повысила голос. – Я вижу её ладони, вижу свет, что в ней просыпается. Я чувствую, что она избранная.

Я лежала и делая вид, что не слышу, но каждое слово вонзалось иглами. Я дождалась, пока разговор стихнет и раздастся храп мужа сестры, тихонько натянула сарафан, стараясь не шуршать тканью, позвала шёпотом Мотика. Он лениво потянулся, встряхнул ушами и спрыгнул с лавки.

– Тсс… – я приложила палец к губам и показала мальчонке, который вдруг приоткрыл глаза. Он заулыбался сонной улыбкой и снова уткнулся в подушку.

Обидится сестрёнка? Я же видела, как она смотрела на меня с надеждой, наверно, верила, что я всё ещё та Леся, которую она знала с детства. Но я совсем не та. И, выходит, только рушу её мир, ее брак и семью. В конце концов, мне уйти проще, чтобы они из-за меня не ругались. Пусть живут, как жили, без меня.

На цыпочках я вышла из избы, и утренний воздух обдал лицо прохладой. Было ощущение, что мир только-только просыпается , а я еще нет.

Глава 8. Джин во плоти

Моя изба утром встретила меня пустотой. Тишина стояла такая, что даже половицы не скрипели. Петры нигде не было: ни на кухне, ни во дворе. Видимо, ушла по делам, а мне оставила полный карт-бланш на хозяйство.

Сначала я радостно вздохнула: ну наконец-то! Свобода! Но радость быстро сменилась озабоченностью, когда закудахтали куры. Я быстренько собрала волосы в хвост, переоделась в мужские штаны и рубаху, подпоясалась какой-то веревкой. Эх, жаль тут нигде зеркала нет, интересно было бы на себя «в образе» посмотреть. И пошла во двор к ним. Голодные, наглые, они смотрели на меня с требованием решить их продовольственный вопрос и пытались клюнуть в ногу. Хорошо, сапоги догадалась одеть. Да-да. Куры.

Этот факт до сих пор вызывает у моих знакомых когнитивный диссонанс. «Леся и куры» звучит как сюжет для артхаусной комедии. Журналистка, йога, театры, выставки и тут: сарай, перья.

…Вообще, мой первый контакт с сельским бытом был незабываем. На заре карьеры я работала в агрофирме, продавала комбайны, ничего не зная ни о тракторах, ни о посевах. Но продажи шли отлично: фермеры, видимо, доверяли интуиции. Или каблукам.

Моя первая командировка была в колхоз. На праздник урожая. Я представляла себе чистые дорожки, аккуратные домики, поля как для гольфа. Надела самое красивое платье, каблуки. А на деле оказалось нужно было пройти с километр по жидкому чернозёму, приправленному свежим навозом. Колхозники в телогрейках смотрели на меня, как на богиню. Только на руках почему-то не несли.

Я выковыривала туфли из г..на и грязи, материлась про себя и клялась держаться от сельской жизни подальше.

Но жизнь она шутница.