Ольга Елисеева – Южный узел (страница 44)
Жорж облизнул потрескавшиеся губы.
— Мой дорогой Эразм, ну напрягите же свою хвалёную философию. Из дела бедняги Александера получится очень заметный инцидент, который помешает нашему государю, при всей личной симпатии к Англии, принять её посредничество на переговорах…
Мичман с заметным уважением воззрился на парня. «В папашу», — подтвердил он свой старый диагноз.
— Я поэтому и набился на «Блонд», — признался Жорж. — Чтобы весомее выглядело. Нам нужно будет гору, ну просто гору бумаг исписать… Слушай, жрать хочу, сил нет. Что-нибудь приличное. В итальянском ресторане. И бутылочку шамбертена. Какое дело мы закрутили, — он чмокнул собранные щепотью пальцы. — У меня ни копейки. Буду должен.
Стогову оставалось только удивляться и разводить руками. Сам он развил кипучую деятельность, как только выяснилось, что Жорж пропал с борта «Парижа». Пошёл к Грейгу и потребовал ареста шпиона на основании хотя бы тех невинных тетрадок, которые лежали у англичанина в столе на видном месте.
Тот держался стоически. Всё отрицал. И выражал протесты.
После протокольных формальностей «официального наблюдателя» препроводили в крепость. И сразу, вместо жары, наступил пронизывающий холод, замешанный на сырости подземелий. Выдолбленные в толще скалы казематы равно годились как для хранения битой скотины, так и для консервации живых людей. Здесь уже содержались несколько татарских мурз, призывавших к бунту против русского владычества, и пленные турецкие офицеры. Их подчинённые копали рвы для продолжения форта. С борта «Парижа» было хорошо видно, как они катают тележки или опрокидывают носилки в ров. Широкие штаны и туфли с загнутыми носами менее всего соответствовали земляным работам и не раз вызывали хохот у матросов.
— Надеюсь, вы не заставите меня махать лопатой? — с усмешкой осведомился Александер у мичмана Стогова, который предстал перед ним с допросными листами в руках.
Эразм заметно нервничал. Ему никогда не приходилось арестовывать человека, которому он прежде представлялся как друг.
— Избавлю вас от смущения, — заявил арестант. — Я знал, кто вы, и поэтому не пускался в откровения. Беседы обо всём и ни о чём. Чтобы пощекотать нервы.
Стогов насупился.
— Извольте ответить на вопросы.
— У вас против меня ничего нет, — пошёл в наступление Джеймс. — Выдуманные откровения мальчишки, которого вы ко мне приставили? Задумайтесь, где он теперь?
Эразм, продолжая неловко пыхтеть, достал пачку тетрадей.
— Вы осмелились арестовать «Блонд»? — ахнул Александер. — Это самоуправство, дорогой мичман. Или какой там у вас чин?
— Майор, — поправил бедняга Стогов.
— Вы представляете, господин майор, какой будет скандал? Как разгневается ваш император?
Эразм решил, что довольно шпиону его поучать.
— Вас это мало касается. Вот вопросы. Вот ваши донесения. Извольте писать объяснительную.
Александер едва не расхохотался.
— На чьё имя? Вашего императора, к которому я был послан в качестве официального наблюдателя за военными действиями?
— Вашего министра иностранных дел лорда Эбердина, — раздался с порога молодой самоуверенный голос. — Жорж уже облачился в уланский мундир и выглядел редким красавчиком. — Ведь он направил вас официальным представителем в дружественную армию, а вы своей низкой деятельностью лишили его морального права предложить посреднические услуги при заключении мира.
Шурка мог бы гордиться сыном, если бы видел и слышал его в тот момент. Бенкендорфа очень ждали в Севастополе. А он сам собирался прибавить к списку вопросов майора Стогова ещё один: «Расскажите, кто приказал вам осуществить покушение на жизнь командующего осадой Варны графа Воронцова?»
Но то, что произошло дальше, с трудом поддавалось описанию. Александр Христофорович давно не видел, чтобы беды следовали одна за другой с такой частотой, не давая опомниться.
Он уже выпил в одиночестве (чтобы не сглазить) за будущего фельдмаршала. Уже в войсках судили-рядили, что армию возглавит граф Михаил Семёнович. Уже государь научился тому доверять. Что немало. А сам «брат Михайла» посматривал на себя в зеркало с немалым довольством. Год осаждали, взять не могли. Приехал он, и через месяц — на тарелочке.
И вдруг.
Неожиданный удар вывел Шурку из игры.
Сначала пришли вести о распространении чумы у турок. Потом одно-два донесения о вспышках на нашем берегу. Испуг был велик. Готовились плыть в Одессу, где пока царило спокойствие. Начали окуривать всех курьеров и каждый подаваемый в высочайшие руки конверт. Пришла почта. Государь удалился в свою палатку. Но вскоре вышел с каким-то растерянным лицом.
— Знаешь, не проехаться ли нам на люгере вдоль берега.
И нет чтобы Александру Христофоровичу заподозрить неладное: его величество обращался к нему на «ты» только в особых случаях. А он, старый дурак, пропустил мимо ушей: люгер так люгер. Отдал распоряжение. Погода чудная. Волнение невелико. Почему не покататься?
Когда уже отплыли, Никс позвал Бенкендорфа на нос, где никого не было. Взял за руку. Ну, тут уж и слепой бы догадался: что-то стряслось.
— Александр Христофорович, примите мои… беда у нас. Ваш брат Константин в Праводах, где его отряд… заразился и за два дня…
Шурке показалось, что его голова медная и по ней со всей силы ударили молотком. Он слышал только звон в ушах. Смаргивал короткими рыжими ресницами и не мог сообразить, почему его величество говорит, а слов не слышно.
Его контузило под Лейпцигом, и тогда он впервые испытал это чувство. Полная отгороженность от остального мира стеной глухоты. С тех пор случалось, но редко. Александр Христофорович даже открыл рот, но уши не разложило. Держась рукой за белую крашеную стену, он двинулся прочь, не обращая внимания на то, что император вовсе не давал ему разрешения уйти.
Спустился по узкой лесенке палубой ниже, нашёл каюту, где бросил шинель — уезжая, думал: если до вечера прокатаются, будет прохладно… Теперь упал на неё и разрыдался. Его брат! Его замечательный брат! Младший… Несправедливо!
Возможно, болезнь и не была чумой? Жара, грязь — мало ли что Костя потянул в рот… И доктора не нашлось поблизости! А может, он вовсе и не хотел жить, потеряв Мари?
«Это я виноват, — всхлипывал Шурка. — Вывез его в Россию, на войну… тяготы походной жизни… мы ведь не мальчики… Сидел бы себе в Штутгарте». Тут картины штутгартской жизни встали перед глазами: Костя и там умирал.
Всё глупо. Непоправимо. Он был абсолютно не готов. Обжигающая боль, точно с души содрали кожу. Какое-то мгновение Шурка не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Даже язык не ворочался. Только слёзы лились, вопреки попыткам их остановить.
Никс сидел на ступеньках лестницы, закрывая собой выход на палубу. Он приказал идти к берегу галсами, чтобы дольше получилось. Ещё предстояла самая тяжёлая часть разговора.
— Я запрещаю вам ехать в Праводы. Там чума.
— Вы не можете мне запретить проститься с телом брата.
— У вас пятеро детей. И теперь ещё двое племянников. Кто о них позаботится?
И Шурка, обезумев, говорил, что никогда не простит. Заикался. Готов был с кулаками броситься на императора, прыгнуть за борт, а там вплавь до берега… Потом сел на койку, глубоко вздохнул, спрятал лицо в ладонях и затих. Только блюдца эполет на плечах тряслись — не разбить бы.
Когда Александр Христофорович опамятовался, то пришёл в ужас. К счастью, Никс умел прощать. Глубоко и полно, радуясь самой возможности.
— Когда что-нибудь подобное случится со мной, будьте рядом, — только и сказал он.
Тело Константина запаяли в гроб из свинца, снятый отрядом с захваченной в городе мечети, и в таком странном трофее отвезли в Штутгарт, где опустили в усыпальнице рядом с могилой Мари.
Бенкендорф лежал у себя в палатке, смотрел, как по потолку пробегают матерчатые волны, а стены надуваются пузырём, и ждал прибытия транспорта из Одессы.
Одесса — единственный город в России, где колёса экипажей обтягивают холщовыми чехлами, чтобы ткань собирала пыль. Сколько ни лей на мостовые, через минуту лужи высохнут, а дышать станет нечем. В открытых каретах тем более. Хорошо что английские двуколки поднимают седоков чуть не на высоту цокольного дома — клубы дорожного песка-летуна им нипочём. Особенно дамам, чьи причёски портит ветер, а на платья осаживается неистребимый рыжеватый слой. Стирай не стирай, а белый кружевной воротник испорчен.
Елизавета Ксаверьевна собиралась на дачу Рено, где жила императрица, чтобы присутствовать при прощальном выходе. Обычно её величество почивала долго. И, если генерал-губернаторша успевала к полудню, то всегда бывала вознаграждена милостивой улыбкой.
Пили английский чай, присылаемый сестрой графа из Лондона, или турецкий кофе — крепчайший из известных Александре Фёдоровне напитков. Или, наконец, вошедший в моду после войны с Ираном персидский мокко — невесомый и облепляющий гортань.
— До нас не добирается только американский, — улыбалась графиня. — Но он горчит.
Шарлотте было интересно, как хозяйка различает все оттенки. По ней, есть два: кофе и шоколад.
— Я заметила, у вас тут не ставят кваса, — вставила фрейлина Бобринская. — Грушевый по такой жаре был бы хорош.
— Его сиятельство не терпит, — улыбнулась Елизавета Ксаверьевна. — Ну, вот всё из угождения…
— Да, наместника любят, — кивнула императрица. — Я нигде, даже в Москве, не встречала такого приверженного своему начальству народа. У вашего супруга талант привлекать сердца.