Ольга Елисеева – Петр III (страница 74)
По свидетельству Панина, солдаты были так «возбуждены» против Петра, что Никите Ивановичу пришлось самому отбирать наименее озлобленных и составлять «батальон в триста человек, который и был расположен... вокруг павильона, где поместили Петра... чтобы отвратить пьяных и усталых солдат от возможности покушения». Несчастный монарх «просил как милости, чтоб ему оставили графиню Воронцову». Сцена произвела на Никиту Ивановича тяжёлое впечатление. «Я считаю несчастьем всей моей жизни, что принуждён был видеть его тогда, — сказал он Ассебургу, — я нашёл его утопающим в слезах»45. Пётр старался «поймать руку Панина, чтобы поцеловать её», а Воронцова «бросилась на колени, испрашивая позволения остаться при нём». Вельможа постарался поскорее уйти и передал ответ императрицы через другое лицо: разрешение дано не было.
В то время, когда низложенный государь «даже не просил о свидании с императрицей», вымаливая себе подругу жизни, солдаты вообразили, что сановники пытаются помирить супругов, и подняли крик. «Они стали приставать ко всем проходившим мимо, — писала Екатерина, — ...заявляя, что помирают со страху... как бы этот старый плут Трубецкой не обманул меня — “...чтобы ты погибла и мы
Будь у Петра преданные союзники, они могли бы попытаться сыграть на противоречиях в лагере сторонников Екатерины. Но государь не завоевал себе друзей, и с момента отречения люди из его круга больше не появлялись на сцене. Отныне речь шла только о соперничестве двух влиятельных группировок, приведших императрицу к власти. Они вытеснили остальные силы с придворных подмостков и приковали к себе внимание публики. Их скрытая, но ожесточённая борьба ознаменовала собой почти два десятилетия екатерининского царствования.
Начало ей было положено действиями Орловых, привёзших Екатерину в столицу «раньше срока» и спровоцировавших гвардию «выкрикнуть» её самодержицей. Не стихала эта борьба и в следующие дни переворота. Обратим внимание на характерную форму отречения Петра. Свергнутый монарх отказывался от престола не в чью-либо пользу, а как бы в пространство. К кому после него должна перейти власть, документ не оговаривал. Как мы помним, Панин писал, что Екатерина сама указала мужу, какие выражения использовать. Действительно, словосочетания: «узнал на опыте», «превышает мои понятия», «приметил я», «всей России и целому свету» — характерны для императрицы. Вероятно, существовал черновик отречения, составленный государыней и посланный в Ораниенбаум вместе с гофмейстером Измайловым.
Текст отречения представлял собой компромисс между сторонниками самодержавной власти Екатерины и теми, кто хотел видеть на троне её сына. Ни одна из группировок не получила перевеса. Никита Иванович не сумел включить имя своего воспитанника в документ. Но и супруга свергнутого монарха не упомянута в нём. Поле для игры оставалось свободным. Кроме того, своё слово могли ещё сказать Сенат и Совет: ведь отречение не оговаривало форму правления, которая установится после Петра III.
Поначалу казалось, что гвардию легко успокоить, отменив нововведения Петра III в области формы и строя. Что Екатерина и сделала 2 июля. Однако этот указ лишь закреплял уже сложившуюся ситуацию — ведь на деле от раздражавших немецких порядков отказались ещё 28-го в ходе переворота. Искра мятежа продолжала тлеть во взбудораженной полковой среде.
Что касается международной арены, то после свержения Петра III «криза», о которой писал канцлер Воронцов, только усилилась. Сначала Версаль и Вена возликовали, ожидая от России повторного вступления в войну. А Пруссия затрепетала: ведь русская армия находилась на её территории.
Ещё недавно Финкенштейн писал Гольцу о Петре III: «Я желаю одного — чтоб этот государь, которого мы имеем столько причин любить и который, кажется, рождён для счастья Пруссии, жил и держался на русском престоле»47. Позднее Фридрих признавал, что весть о перевороте поразила его, как удар грома. «В Берлине и бранденбургских землях... ужас был так велик, — доносил Екатерине русский посланник в Дании барон Николай Корф, — что королевскую казну ночью отвезли в Магдебург»48.
Оказалось, что на расстоянии проницательный Фридрих II не так уж хорошо разбирался в людях. Он, например, в первый момент был уверен, что Пётр Фёдорович погиб во время переворота со шпагой в руке, то есть считал императора человеком, возможно, взбалмошным и странным, но никак не трусом. Екатерина же представлялась ему вторым «переизданием» Елизаветы Петровны.
Однако позднее, когда выяснилось, что Екатерина не собирается воевать, а, напротив, настроена на диалог и взаимную выгоду, король не мог не испытать род облегчения. Что ни говори, а вести дела с человеком, чей рассудок взболтали ложечкой, как желток в яйце, трудно. При своеобразном отношении Петра III к своему кумиру на Фридриха ложилось нечто вроде ответственности за вторую державу. Теперь он имел дело с вменяемым собеседником.
Скоро обнаружилось, что новая императрица не намерена во всём следовать примеру августейшей тётки. Ссылаясь на тяжёлое внутреннее положение, Екатерина заявила о любви к миру и предложила всем сражающимся державам своё посредничество при заключении договора. Это было совсем не то, чего от неё ждали.
Австрия обнаружила напористость, настаивая на возвращении России к прежним союзническим обязательствам. Мария-Терезия собственноручно написала Екатерине очень сердечное письмо: «После покойной императрицы Елизаветы никто не мог бы быть достойнее престола и никто не мог достойнее заменить её в моём сердце, как Ваше величество... Я так много полагаюсь на проницательность и взаимную вашу ко мне дружбу, что надеюсь от неё всего, чего только требуют наши общие интересы и чего можно ожидать от вашего великодушия»49. Намёк совсем прозрачный. Общие интересы, по мнению Вены, требовали возобновления войны. Екатерина тоже отвечала собственноручно и тоже сказала много лестного, но не приняла на себя никаких обязательств.
6 июля австрийский посол Мерси д’Аржанто прямо спросил у канцлера Воронцова, намерена ли Россия и впредь «заботиться о пользе древних союзников». Дипломату ответили, что истощённые ресурсы не позволяют стране вести войну, но императрица уже показала Австрии дружбу, отозвав корпус Чернышёва из прусской армии. Этого было недостаточно, и посол продолжал настаивать.
20 августа он даже позволил себе род давления, заявив, что между опубликованным Манифестом о вступлении на престол и нынешними действиями государыни — глубокое противоречие. Там прусский король назван врагом, а теперь императрица подтвердила мир с Фридрихом II, заключённый Петром III. И снова Екатерина через канцлера отвечала очень вежливо, но твёрдо, что не преминет принять на себя даже «медиацию» между Пруссией и Австрией, но оружия не поднимет50.
Кажется, сказано ясно. Но граф с упорством стенобитного орудия продолжал повторять свои запросы до ноября. Что позволяло ему вести себя подобным образом? Донесения Гольца из Петербурга показывают: у Австрии имелось много сторонников и при дворе, и в армейской среде. Их попытки «втолкнуть» Россию обратно в войну особенно активизировались по получении известия о смерти Петра III, когда и город, и полки оказались взбудоражены новостью. Мерси считал позиции Екатерины уязвимыми и переоценивал степень давления, которую могут оказать на императрицу сторонники Австрии.
10 июля неизвестные пытались задержать прусского курьера, ехавшего к посланнику, и отобрать его документы. Тогда же Кейт по секрету передал Гольцу, что один из его источников сообщил, будто Чернышёв получил приказ по пути в Россию захватить город Штеттин. Оба дипломата усомнились в достоверности этой информации и пришли к выводу, что подобные слухи распускаются намеренно, с целью обострить отношения России и Пруссии. Гольц приписывал их «представителям австрийской и саксонской партии», но сомневался, что императрица пойдёт у них на поводу.
«Для здешнего двора теперь более чем когда-либо важно вернуть все свои войска вглубь империи, чтобы окончательно утвердить трон против множества недовольных, — рассуждал посланник. — ...Отряд Чернышёва на возвратном пути ни в каком случае не будет близко от крепости. Иначе обстоит дело с отрядом Румянцева, и именно на это некто намекал мне вчера... Я опасаюсь, чтобы генерал Панин, который теперь стоит во главе их (русских войск, выходивших с немецких земель. —
Однако тревожные слухи нарастали. 11 июля посланник получил официальные извинения по поводу самоуправства фельдмаршала Петра Семёновича Салтыкова, «который, не будучи уведомлен о миролюбивых чувствах Её императорского величества, снова взял в свои руки управление Пруссией, как только до него достигло известие о вступлении на престол» Екатерины II.