Ольга Елисеева – Петр III (страница 76)
Рюльер писал, что в Петергофе при выходе из кареты гвардейцы схватили бедную «Романовну» и оборвали с неё знаки ордена Святой Екатерины. Возможно, это сделали по наущению. Ведь ношение любовницей государя «семейного» царского ордена было оскорбительно для императрицы. Но исходя из настроения войск, подначивать их к бесчинствам не требовалось. Отправить в Ропшу одну женщину в окружении сотни хмельных солдат и всего четырёх офицеров можно было только из мести. Кроме того, пребывание фаворитки на мызе послужило бы поводом для нежелательных сцен между свергнутым императором и его стражами. Таким образом, не примешивая чувств к политике, императрица поступила дальновидно и даже милосердно. Впрочем, возможно, она всё ещё питала к мужу род ревности. Во всяком случае, ей неприятно было всё, касавшееся фаворитки.
Зададимся следующим вопросом. Почему Екатерина не повидалась с супругом перед его отправкой в Ропшу? Что было бы логично. Несостоявшееся свидание — лучший козырь против обвинений императрицы в страсти к мучительству. Она не пришла насладиться унижением врага. А ведь Пётр был поражён несчастьем, плакал и валялся в ногах. Для человека, желавшего утолить чувство мести, такое зрелище — бальзам на раны. Но Екатерина не воспользовалась случаем.
Первая причина, удержавшая императрицу отличной встречи, — накалённая обстановка в Петергофе. Солдаты грозились «разорвать на куски» любого, кто попытался бы примирить супругов3. Императрица посчитала угрозу реальной и лично отправилась успокоить полки. Как развивались бы события, узнай гвардейцы, что «Матушка» встречается со свергнутым императором? В августейшей чете ещё мог восстановиться мир, и тогда нарушителям присяги пришлось бы заплатить головами. Поэтому одного слуха было достаточно, чтобы спровоцировать «помирающую от страха», хмельную массу на расправу. И кого бы тогда «разорвали на куски»?
Но имелась и другая причина отказа императрицы от встречи с мужем. Перед отречением Петру III были даны некие обещания относительно его будущего. «Пётр, отдаваясь добровольно в руки своей супруги, был не без надежды»4, — заметил Рюльер. Государь думал, что его отпустят в Голштинию. При отречении присутствовали генерал Измайлов и Григорий Орлов. От имени Екатерины они заверили поверженного монарха, что его желания будут исполнены. Однако сама государыня никаких обещаний не давала. Это было очень умно, потому что выполнить их она бы не смогла. А Екатерина предпочитала держать слово. Извернуться, промолчать, избежать прямого объяснения — но не лгать. Таково было её кредо, хорошо прослеживаемое по документам.
Если бы императрица встретилась
Она отправила приказ генерал-майору Силину[15] в тот же день собрать «безымянного колодника» — Ивана Антоновича — и отбыть с ним к новому месту заключения в крепость Кексгольм. «А в Шлиссельбурге... очистить внутренней крепости самые лучшие покои и прибрать... которые изготовив, содержать до указу»5. Бросается в глаза поспешность действий — сразу же вывезти Ивана, а комнаты для нового узника хотя бы прибрать. Отделать их можно будет и позднее. Мнение, что Екатерина этим указом старалась отвести глаза обществу, а сама втайне готовила убийство мужа, противоречит характеру документа. Приказ был тайным, о нём знали императрица, пара человек из её окружения — скорее всего, Панин и Орлов, а также адресат генерал-майор Силин. Остальным повеление осталось неизвестным.
Реальность намерений поместить Петра в Шлиссельбург доказывается вывозом Ивана Антоновича. Содержать двух венценосных узников в одной крепости неразумно. Затей императрица хитрую игру, ей незачем было бы трогать «безымянного колодника»: ведь риск при переезде в другую тюрьму весьма высок. Что и подтвердилось историей неудачного путешествия. 4 июля Силин донёс, что их с арестантом разбило бурей на озере и теперь они находятся в рыбачьей деревне Мордя, ожидая новых кораблей из Шлиссельбурга. Это был удачный момент для побега или похищения узника. Стоило ли так рисковать без нужды? Ведь у Ивана Антоновича имелось много сторонников, и переворот в его пользу был едва ли не реальнее, чем реванш Петра III. Тем не менее «безымянного колодника» потеснили.
2 июля Екатерина послала в Шлиссельбург приказ обер-коменданту Бердникову принять присланного от неё подпоручика Измайловского полка Плещеева «с некоторыми вещами на шлюпках отправленными». «А вам... повелеваем по всем его Плещеева требованиям скорое и безостановочное исполнение делать»6, — заключала императрица. Спешка продолжалась. Покои для свергнутого императора приводились в порядок.
Тем временем сам он находился в крайне тяжёлом состоянии в Ропше. События переворота оказали на нервного впечатлительного Петра страшное воздействие. Оно зафиксировано буквально всеми источниками. Никто из наблюдателей, каково бы ни было их отношение к происходившему, не сообщал, что свергнутый император вёл себя мужественно или хотя бы достойно. Каждый по-своему передал потрясение и подавленность побеждённого.
Мерси д’Аржанто едва ли не со злорадством доносил в Вену: «Во всемирной истории не найдётся примера, чтобы государь, лишаясь короны и скипетра, выказал так мало мужества и бодрости духа, как он, царь, который всегда старался говорить так высокомерно; при своём же низложении с престола поступил до того мягко и малодушно, что невозможно даже описать»7.
Рюльер сообщал, что по дороге в Петергоф с Петром приключился обморок. «Как скоро увидела его армия, то единогласные крики: “Да здравствует Екатерина!” — раздались с разных сторон, и среди сих-то новых восклицаний, неистово повторяемых, проехав все полки, он лишился памяти»8. Для испуга имелись и более веские причины: вспомним слова Шумахера о самовольной попытке артиллериста застрелить узника «из одной шуваловской гаубицы»9.
Уже в резиденции солдаты грубо обошлись с Воронцовой, а «любимец его был встречен криком ругательства»10, — продолжал французский дипломат. Датчанин уточнил, что Гудовича ограбили и «жестоко избили». Такое обращение с близкими людьми не могло оставить Петра равнодушным. Когда император очутился один, ему велели раздеться. «Он сорвал с себя ленту, шпагу и платье, говоря: “Теперь я в ваших руках”. Несколько минут сидел он в рубашке, босиком, на посмеяние солдат»". В отличие от Рюльера, склонного к театральным сценам, Шумахер всё-таки облачил Петра перед отправкой в Ропшу в «серый сюртук».
О том, что с бывшим государем обращались плохо, свидетельствовали многие иностранцы. Никто из них не был очевидцем, но город полнился слухами. 10 августа Беранже донёс в Париж: «Офицеры, которым было поручено его сторожить, самым грубым образом оскорбляли его. Вид несчастья вообще и особенно Государя в оковах во всяком чувствительном человеке вызывает сочувствие, и несмотря на его унижение, цивилизованные народы не забывают должного почтения к коронованной особе, которую он олицетворял. Но московиты далеки от проявления жалости, они всегда усугубляют мучения жертв, вверенных их жестокосердию. Меня уверяют, что разнузданные солдаты с особой злобой вымещали на узнике за все сделанные Петром III глупости и нелепости»12. Три десятилетия спустя, во время казни Людовика XVI, можно было наблюдать «цивилизованный народ», оказывающий «почтение к коронованной особе» в «оковах».
Итак, с Петром III не церемонились, срывали на нём злость, переходя границы дозволенного. А ведь речь шла о гвардейцах, специально взятых из числа наиболее трезвых. «Я отправила свергнутого императора в сопровождении Алексея Орлова, ещё четырёх офицеров и отряда солдат, людей выдержанных, тщательно отобранных, за двадцать семь вёрст от Петергофа в место, именуемое Ропша, уединённое и весьма приятное»13, — писала Екатерина Понятовскому. В автобиографической заметке императрица поясняла то, что опустила в письме: «Чтобы предотвратить его (Петра III. —
Мыза Ропша, выбранная для временного заключения государя, принадлежала Кириллу Разумовскому и находилась на полпути между Петергофом и Гостилицами. Дом был невелик и представлял собой вытянутую анфиладу комнат по обе стороны от центрального зала. Две из них отвели узнику, поместив в его покоях пару офицеров — по одному у каждой двери. Внешнюю охрану несли солдаты. Под началом Орлова находились камергер Фёдор Барятинский, преображенцы капитан Пётр Пассек, поручик Михаил Баскаков и поручик Евграф Чертков. Кроме того, в распоряжении Алексея был вахмистр конногвардеец Григорий Потёмкин. Письма Петра III и Алексея Орлова из Ропши, помимо прочего, показывают, что в помещении дежурили только офицеры, они же ездили в столицу с посланиями императрице. Видимо, Орлов не слишком полагался на рядовых. Заставить дворян соблюдать дисциплину казалось легче. Но в условиях, когда двое постоянно дежурили, а двое находились в разъездах, для управления сотней буйных голов оставался только один старший. Следует согласиться с мнением московского историка К. А. Писаренко: задача, возложенная на горстку офицеров, была непосильной15.