Ольга Елисеева – Петр III (страница 3)
То же самое, слово в слово, можно было сказать и о Петере. Чем это не карикатура с изображением осла, повешенная ребёнку на шею? Удивительно ли, что из Петра и Константина, которым вдолбили в голову, будто они ни на что не годны, и правда не вышло ничего путного? Позднее именно просвещённый философ-республиканец Лагарп порекомендовал приставить к младшим великим князьям генерала Ламсдорфа, своего родственника, свояка (они были женаты на сёстрах). Но что же заставило любящую Марию Фёдоровну вручить детей такому исчадию ада? «Доверие матушки» тоже зиждилось на страхе, что царевичи, если их не держать сызмальства в ежовых рукавицах, вырастут похожими на брата Константина — вылитого Петра III.
Читая «Записки» Николая, кажется, что Ламсдорф — это перевоплотившийся через полвека Брюмер. Опрокидывая впечатления великих князей в прошлое, можно представить себе, что чувствовал Карл Петер в руках подобного типа. По меткому замечанию учителя французского языка Мильда, Брюмер «подходил для дрессировки лошадей, но не для воспитания принца»16.
С результатами подобной «дрессировки» будущая невеста Петра Фёдоровича смогла познакомиться ещё в 1739 году. В городке Эйтине, куда София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская приехала вместе с матерью и бабушкой, ей довелось увидеть своего троюродного брата. В тот момент ещё никто из собравшихся на большой семейный совет не знал, какая судьба уготована обоим детям. Опекун принца дядя Адольф Фридрих решил показать его многочисленной семье. «Тогда-то я и слышала от этой собравшейся вместе семьи, — вспоминала Екатерина, — что молодой герцог наклонен к пьянству, что он был упрям и вспыльчив, что он не любил окружающих... Приближённые хотели выставить этого ребёнка взрослым и с этой целью стесняли и держали его в принуждении»17.
Эта зарисовка из редакции «Записок» Екатерины II 1791 года. В другой, более откровенной версии 1771 года, посвящённой старой подруге графине Прасковье Александровне Брюс («которой я могу сказать о себе всё, не опасаясь последствий»), Карл Петер описан доброжелательнее: «Он казался тогда благовоспитанным и остроумным, однако за ним уже замечали наклонность к вину и большую раздражительность из-за всего, что его стесняло»18.
Екатерина много слышала о детстве супруга как от него самого, так и от голштинского окружения. Её мнение практически не разнится с оценкой Штелина, но существенно дополняет последнюю. «Этого принца воспитывали ввиду шведского престола, — писала она о муже. — ...Враги обер-гофмаршала Брюмера, а именно — великий канцлер граф Бестужев и покойный Никита Панин утверждали, что... Брюмер с тех пор, как увидел, что императрица (Елизавета. —
В приведённом отрывке Екатерина затронула крайне болезненную для маленького герцога тему — его права на два престола — русский и шведский, которые, казалось, взаимно исключали друг друга. Многое в несчастной судьбе Петра было предопределено происхождением, актами, скреплявшими династические притязания, тяжким политическим положением, в котором оказались родовые владения отца в начале XVIII века. Не зная этой внутренней кухни, трудно понять дальнейшее развитие событий. С самого рождения голштинский принц стал заложником чужих политических интересов, а возмужав, не мог распоряжаться собой без учёта рокового наследства. Ещё лёжа в колыбели, он вызывал надежды одних и горячую ненависть других не сам по себе, а как возможный преемник Петра I и Карла XII.
Каждый выбирает врагов по росту. Когда Россия, «мужавшая с гением Петра», вела затяжную войну со Швецией — страной, уже второе столетие претендовавшей на гегемонию в Северной Европе, — менее могущественный датский двор потихоньку откусывал кусочки от разрозненных и слабых немецких княжеств. Когда в 1702 году скончался дедушка Карла Петера, герцог Фридрих IV, Дания уже отторгла от Голштинии богатое владение — Шлезвиг — и предъявила права на остальные земли. Закрепившаяся в Копенгагене Ольденбургская династия считала, что их родственники Готторпы незаконно занимают престол. Отец Петера Карл Фридрих оказался фактически безземельным обладателем титула. Ему удалось вернуть себе горсть Голштинских территорий с городом Килем. Но для серьёзной войны за Шлезвиг нужен был сильный покровитель20.
До определённого момента таковым считалась Швеция. От Стокгольма ждали помощи: ведь мать Карла Фридриха приходилась старшей сестрой королю Карлу XII. Но солнце уже закатывалось для шведского льва, новым господином на Балтике становилась Россия. Затяжная война измотала силы страны. В 1718 году король-викинг погиб при загадочных обстоятельствах при осаде крепости Фредрикстен: он наблюдал за перестрелкой, когда мушкетная пуля попала ему в левый висок. В Стокгольме сразу же заговорили, что пуля прилетела со шведских позиций. Если эти слухи и не имели оснований, они показывали, насколько общество устало от войны. Наследники Карла — сестра Ульрика Элеонора и её муж Фредерик Гессенский — не решались ввязываться в дальнейшие авантюры.
Однако они далеко не сразу пошли на мир с «варварской» соседкой. Ништадтские переговоры оказались сложными для дипломатов Петра. Новый шведский король Фредерик I и Государственный совет поначалу вели себя в лучших традициях Карла XII — со спесью и упрямством. К лету 1721 года русский флот и сухопутная армия были готовы к вторжению в Швецию. Но Пётр I не упускал и возможность морального давления на противника. Он использовал притязания герцога Карла Фридриха, обладавшего сторонниками в Стокгольме21. Ведь старшая сестра Карла XII и её потомство пользовались преимуществом при занятии освободившегося трона перед младшей и её супругом. Королева Ульрика Элеонора просто перехватила венец. Недаром муж, отправляясь на осаду Фредрикстена, приказал ей немедленно короноваться, если с королём что-то случится. Красноречивая оговорка.
Законность новой шведской монаршей четы вызывала сомнения, приправленные слухами о мрачных обстоятельствах гибели Карла XII. В этих условиях другой претендент был как нельзя кстати. Пётр I начал приближать племянника своего заклятого врага за несколько лет до трагических событий под Фредрикстеном. Ещё в 1713 году в Петербурге прошли переговоры о возможной женитьбе юного герцога Голштинского на одной из дочерей Петра, но настоящий интерес Карл Фридрих вызвал у будущего тестя только к весне 1721 года, когда понадобилось как следует надавить на Швецию на переговорах. В марте они встретились в Риге, а в июле герцог прибыл в Россию. Это вызвало объяснимую тревогу Фредерика I, который понял, что может лишиться короны, если промедлит с заключением мира22.
Интрига удалась. 30 августа 1721 года Ништадтский договор был подписан. Однако Пётр не отвернулся от Карла Фридриха. Император считал выгодным получить ещё один прибрежный плацдарм, а с ним возможность давить на Данию, которая держала ключи от проливов Северного моря. С другой стороны, иметь под рукой «своего», всегда готового кандидата на шведский престол тоже не мешало. Помолвка царевны Анны Петровны с голштинским герцогом состоялась в 1724 году. До свадьбы великий преобразователь не дожил. Руки молодых соединила уже его супруга Екатерина I.
Она же во исполнение замысла Петра начала в конце 1725 года готовиться к экспедиции против Дании за возвращение Шлезвига23. Однако ни тогда, ни потом войны не случилось — мешало сопротивление Англии, а позднее недоброжелательное отношение к подобной операции внутри страны. Крошка на карте Европы — Шлезвиг — как-то особенно не полюбился отечественным вельможам и руководителям армии. Сторонники войны с Данией в течение сорока лет не могли сколько-нибудь внятно объяснить, какие интересы Россия преследует так далеко от дома.
Брачный договор Анны Петровны и герцога Голштинского включал важный пункт — молодая чета за себя и за своих детей отказывалась от прав на русский престол. Однако документ оговаривал, что император может призвать в качестве наследника «одного из урождённых... из сего супружества принцев». Этим и воспользовалась впоследствии Елизавета.
В литературе можно встретить сведения о том, что вокруг постели умирающего Петра I развернулась настоящая борьба за наследство, невольной участницей которой стала его старшая и любимая дочь Анна. Именно ей он якобы предвещал корону. Творцом этой версии явился голштинский тайный советник граф Геннинг Фридерик Бассевич, находившийся в России в 1721 году в свите герцога Карла Фридриха и ведший переговоры о заключении его брака с царевной. Записки Бассевича, позднее попавшие к Вольтеру, были использованы философом как один из источников для «Истории Петра Великого». Именно там впервые появилась знаменитая фраза: «Отдайте всё...», сейчас трактуемая специалистами как чистейший вымысел24, и утверждение, будто в последнюю минуту жизни император призвал к себе Анну Петровну для того, чтобы продиктовать ей свою волю. «За ней бегут; она спешит идти, но когда является к его постели, он лишился уже языка и сознания, которое более к нему не возвращалось»25.