Ольга Елисеева – Петр III (страница 5)
И Стокгольм, и Петербург мгновенно повернули головы в сторону Киля. Ещё вчера забытый мальчик стал неожиданно нужен всем. И здесь кто успел первым, тот и выиграл. Русский кабинет сориентировался быстрее, чем ригсдаг. Пока депутаты раскачались, пока обсудили, пока пришли к единому мнению. А посланцы Елизаветы Петровны во главе с майором Н. А. Корфом уже примчались в Киль, буквально схватили герцога и инкогнито, под именем графа Дюкера, уволокли в Россию, опасаясь противодействия сразу Дании, Швеции и Пруссии.
Спешный отъезд Петера очень напоминал похищение. Характерно, что об исчезновении герцога при голштинском дворе узнали только через три дня. В этот момент продолжалась Русско-шведская война (1741-1743 годов), начавшаяся ещё при правительнице Анне Леопольдовне, матери Ивана Антоновича. Вступление Елизаветы на престол было во многом подготовлено французской дипломатией, покровительствовавшей Швеции. Можно предположить, что со стороны Франции интрига была двухходовой. Сначала свергнуть руками «узурпаторши» маленького императора и его родителей, что, без сомнения, привело бы русскую армию в замешательство. А затем предъявить в качестве наследника шведской короны законного же претендента на русскую. Не приходится сомневаться, что такой оборот дел привёл бы Россию к внутреннему кризису. Недаром пожилая и опытная Екатерина II, касаясь в «Записках» истории французского посланника Шетарди, обвиняла его в желании разжечь гражданскую войну36.
Быстрые действия позволили Елизавете выскользнуть из затягивавшейся петли. Возможно, молодой императрице просто повезло. Она сорвала банк. Получила корону, наследника, мир со Швецией и исключительную стабильность своего престола на ближайшие 20 лет. «Виват Елисавет!» — как гравировали тогда на гвардейских шпагах.
Что же означали все эти перемены для юного герцога? Нереализованные планы, которые оплакивал над колыбелью сына Карл Фридрих, начинали волшебным образом сбываться. Уже 5 февраля 1742 года замёрзшего Петера привезли в Северную столицу России, «к неописуемой радости императрицы Елизаветы», как заметил Штелин, а 10-го был отпразднован его 14-й день рождения. Тётка нашла мальчика бледным, хилым, диковатым, но отслужила благодарственный молебен — приезд племянника избавлял её от множества неприятностей с северными соседями.
А те, наконец, проснулись и затеяли процедуру избрания Карла Петера кронпринцем. В истории с голштинским наследником Петербург и Стокгольм всё время бежали наперегонки. Надо признать, что шведы отставали. Когда 25 апреля Елизавета Петровна короновалась в Москве в Успенском соборе, рядом с ней стоял племянник. На всех торжествах она вела его с собой чуть ли не за руку, подчёркивая тем самым своё единство, неразрывную связь с этим мальчиком, и при всяком удобном случае называла его «внуком Петра Великого». Точно так же двадцатью годами позднее Екатерина II на коронации будет «прикрываться» Павлом. В описанном поведении был немалый смысл. Ведь по завещанию Екатерины I сын Анны Петровны имел преимущественное право занять престол по сравнению со своей тёткой. Он был законным государем. Конечно, Елизавета не собиралась передавать ему корону тотчас. Но она провозгласила Карла Петера преемником и, таким образом, как бы узаконила собственное положение37.
После коронации мальчик был назначен подполковником Преображенского полка (и с этого дня стал ходить в преображенском мундире), а также подполковником Лейб-кирасирского полка. Вспомним, с какой радостью девятилетний Петер принял своё назначение секунд-лейтенантом почти игрушечной голштинской гвардии. Никаких эмоций по поводу столь лестного для четырнадцатилетнего подростка производства в подполковники (полковником всех гвардейских полков была сама императрица) Штелин не зафиксировал. Хотя отметил, что «фельдмаршал Ласси как подполковник того же полка» стал подавать царевичу ежемесячные рапорты. Казалось бы, сколько удовольствия для принца, обожавшего играть в армейщину. Но нет. Петер остался глух к чужим регалиям.
17 ноября наследник Елизаветы принял православие, стал называться Петром Фёдоровичем и был провозглашён великим князем. Этот шаг сжигал за ним мосты. Он больше не мог претендовать на шведскую корону, да и оставаться голштинским герцогом после смены веры стало для него затруднительно. И только в середине декабря в Петербург прибыла делегация из Стокгольма объявить, что ригсдаг предлагает Карлу Петеру шведскую корону. Какое непростительное опоздание!
Дипломатическая война между Петербургом и Стокгольмом продолжалась ещё более года, одновременно с войной настоящей. 7 августа 1743 года в Або был подписан мирный договор. Кроме прочего, он решил, наконец, вопрос о наследнике. От имени Петра Фёдоровича русская сторона передала его права дяде-регенту Адольфу Фридриху, который и стал шведским королём. Сам великий князь подписал отказ от всяких притязаний на корону северной соседки.
Отныне он принадлежал только России. Так считали в Петербурге. Но сам мальчик думал, что принадлежит Голштинии, и именно её называл домом. Разубедить его оказалось невозможно.
«Этот принц был крещён и воспитан по лютеранскому обряду, самому суровому и наименее терпимому, — писала Екатерина о муже, — так как с детства он был всегда неподатлив для всякого наказания. Я слышала от его приближённых, что в Киле стоило величайшего труда посылать его в церковь по воскресеньям и праздникам и побуждать его к исполнению обрядностей и что он большею частью проявлял неверие»38. Мы так привыкли воспринимать Петра Фёдоровича убеждённым лютеранином, что строки Екатерины кажутся откровением. Между тем императрице можно верить: она зафиксировала важную черту супруга, отмеченную и другими наблюдателями, — неподатливость и несклонность к переменам. Проще говоря, упрямство. Или твёрдость. Кому как нравится.
Раз избрав линию поведения, юноша уже не менял её под давлением обстоятельств. Оставался верен себе. Модель отношений с наставниками в приведённой картине важнее религиозных предпочтений. На Петра нажимали, он сопротивлялся. Не важно, лютеранству на родине или православию в России. В отличие от жены великий князь не подстраивался под ситуацию, шёл напролом. Екатерина сгибалась, не ломаясь, и тем самым уходила от прямого насилия над своей личностью. Царевич продолжал стоять, пока его не сминали угрозами, побоями, изоляцией. Или подкупом.
Штелин описал, как была озабочена Елизавета Петровна переходом племянника в православие, как во время обряда 17 ноября 1742 года «показывала принцу, как и когда должно креститься, и управляла всем торжеством с величайшею набожностью. Она несколько раз целовала принца, проливая слёзы, и вместе с нею все придворные»39. Потом императрица отправилась в покои великого князя, велела вынести оттуда старую мебель и внести новый великолепный «туалет». В золотой бокал, стоявший на столике, государыня положила вексель на 300 тысяч рублей наличными — особый дар для новоиспечённого цесаревича. Никто почему-то не задумался о том, что чувствовал по поводу случившегося виновник торжества. Ведь молчание и подчинение — не всегда знаки согласия.
Напрасно думать, будто Пётр сменил веру, как платье. Прежде всего такой переход ассоциировался для него с потерей. Пётр не испытал радости, отказавшись от шведского престола: ведь когда из наших рук уходит что-то, что мы привыкли считать своим, естественно сердиться. В данном случае винить юноша мог только Елизавету. А шире — Россию. Однажды во время утреннего туалета он сказал камердинеру Румбергу: «Да, кабы шведы меня к себе наперёд взяли, то я б больше вольности себе имел!»40 И действительно, мы не раз будем говорить о стеснённом положении, в котором жил великий князь.
Во-вторых, пострадала самоидентификация ребёнка: религиозная, национальная, личностная. Поменялось даже имя. А для такого впечатлительного существа, каким был Пётр, подобные перемены приводили к растерянности и, как следствие, к страху. Кто я? Где я? Чей я?
Мальчик едва привык видеть в себе шведа и лютеранина, как ему начали внушать, что он русский и православный. Личность ребёнка лепили и стирали, лепили и стирали. Причём лепили из неподатливого материала, а стирали неумелыми руками. Единственной реакцией на подобные эксперименты могло стать желание сделаться самим собой. А потому Пётр ожесточённо спорил с новым духовным наставником Симоном Тодорским «относительно каждого пункта». «Часто призывались его приближённые, чтобы решительно прервать схватку и умерить пыл, какой в неё вносили, — писала Екатерина II, — наконец с большой горечью он покорялся тому, чего желала императрица, его тётка, хотя он и не раз давал почувствовать, что предпочёл бы уехать в Швецию»41.
Венценосная тётка едва ли не силой навязала племяннику наследие Петра Великого. И считала, что осчастливила мальчика. Поскольку само по себе это наследие — могущественная держава — выглядело очень завидным. Однако перемены своего положения Пётр переживал без радости.
Наконец, юноша внутренне определился. Он, скорее всего, — немец, вернее голштинец, это у него единственное своё, природное. И он не переносит церковных церемоний, что, кстати, не мешает верить в Бога. Штелин писал, что его ученик «не был ханжою, но и не любил никаких шуток над верою и словом Божиим. Был несколько невнимателен при внешнем богослужении, часто позабывал при этом обыкновенные поклоны и кресты и разговаривал с окружающими... Чужд всяких предрассудков и суеверий. Помыслом более протестант, чем русский... Имел всегда при себе немецкую библию и кильский молитвенник, в которых знал наизусть некоторые из лучших духовных песней»42.