Ольга Елисеева – Переворот (страница 34)

Голштинцев начали освобождать лишь нынче утром. Им вернули изъятые при аресте вещи и зачитали список тех, кто может остаться на русской службе. В основном это были обрусевшие курляндцы и остзейцы, чьи родные жили либо на территории империи, либо совсем рядом (то есть вот-вот должны были оную империю пополнить). Им определили новые места службы в восточных крепостях и урезали содержание. Далеко не все согласились на такие условия. В Европе любому государю нужны наёмники. Правда, война в Пруссии почти закончилась, и вскоре свободных солдатских рук будет больше, чем желающих за них заплатить. Но поиск достойного места под солнцем всё же лучше, чем пребывание на границе Азии, бок о бок с киргизами, ногайцами, татарами или калмыками.

Тем же, кого покойный Пётр Фёдорович притащил прямо из Голштинии, сразу указали на дверь. Иным даже не стали возвращать отнятое при задержании имущество — часы, серебряные рубли, табакерки. Такое обхождение вызвало справедливые жалобы. Но русские — варвары и грубияны — только оборжали несчастных и надавали им тумаков. Идите, мол, подобру-поздорову. Скажите спасибо, что не вздёрнули вас, нехристей, на кривой осине.

— Милосердная государыня наша отпускает всех домой, — заявил генерал-аншеф Василий Суворов, бывший комендант Берлина, крайне злой на немцев за то, что завоёванные земли, где он так благополучно угнездился, вернули Пруссии.

— Да как же мы доберёмся? — взывали к справедливости голштинцы. — Если все наши деньги у вас. Разве что пешком пойдём.

— А это уж, господа, не моя забота, — ухмылялся генерал. — Алез, алез. Выгребайтесь из-под караула. Не тратьте зря мой цигель.

Александр Мартынович безучастно слушал перебранку Суворова с солдатами и ожидал очереди подойти к столу. Ему вернули туго набитый серебром кошель (когда шведа арестовывали, он был наполовину пуст). Ремень. Золотые запонки для манжет. И даже дорогие ножны из красной кожи. Саму шпагу почему-то не посчитали нужным отдать хозяину.

Щедрость победителей обнадёживала, и Шванвич уже было решил, что гетман замолвил за него словечко.

В ночь убийства за Мартынычем, как и было условлено, пришли. Двое офицеров из Измайловского полка. Они вывели сержанта «на допрос к гетману». Якобы арестант может показать что-то насчёт бумаг свергнутого государя. Дорогой от Петерштадта к столице его передали с рук на руки Теплову, доверенному лицу гетмана, а уж тот проинструктировал предполагаемого убийцу, как действовать.

На мызе в Ропше, оказывается, имелся подземный ход. Короткий, скорее всего игрушечный. Он вёл от лютеранской церкви во внутренние покои. Приверженный прежней вере, Пётр Фёдорович, случалось, тайком посещал проповеди. А чтоб не видел никто из русских, приказал прорыть тоннель. Всего-то ничего. Двор, да сад, да овраг. Зато как удобно!

Шванвич оценил подарок судьбы. Он сможет прийти и уйти незаметно. Главное — отвлечь охрану от особы императора. Но и об этом Теплов позаботился.

— Вы поедете не один. Небольшой конный отряд, прибывший якобы со срочным предписанием из столицы, сосредоточит на себе внимание господ из эскорта Орлова. Действуйте быстро и уходите. Прямо за церковью вас вновь подберут верховые.

Так и произошло. За исключением одной детали. В комнате с государем оказался лакей, и на его крик прибежал заспанный малый из конной гвардии. Потёмкин, кажется. Приятель этого быдла Орловых. Шванвич был уверен, что хорошо врезал противнику. Тот не скоро оправился, рёбра от удара так и затрещали.

Плохо то, что Потёмкин узнал его, и теперь Орловы, возможно, начнут охоту за старым врагом. Впрочем, у шведа было алиби: в ту же ночь он благополучно вернулся в крепость, и многие из его спящих товарищей даже не заметили, что Мартыныча куда-то выводили. При официальном разбирательстве он всегда сможет отпереться. А вот при неофициальном...

Эта мысль одна портила Шванвичу жизнь до тех пор, пока он не услышал место своего нового назначения. Город Симбирск Оренбургской губернии, на границе ледяного хаоса и безлюдных степей. Да есть ли на земле крепость неприютнее? Швед чуть не взвыл. Ему обещали Глухов — резиденцию гетмана Малороссии, почти столичный город, тёплый, щедрый, богатый на черешню с два кулака и грудастых чернобровых девок. Ему обещали интендантскую должность — сытную и непыльную. Ему обещали...

Да что же это?

У Шванвича хватило ума не раскричаться прямо у стола дежурного офицера. Он брезгливо, двумя пальцами, принял из его рук приказ о своём назначении и, едва не пошатываясь от гнева, побрёл к двери. Створку Мартыныч вышиб ногой, а на улице дал волю душившей его злобе.

Обманули! Ограбили! Подставили! Замарали в крови и отказываются платить! Он им! Он их! Они у него! Да он знает такое, что все эти господа живо покатятся со своих высоких кресел прямиком в Сибирь. Если не на плаху.

Вздумали его загнать под Оренбург! Он их сам на край земли загонит. До Березова пешком бежать будут, кандалами греметь. Дальше ползком пробираться... Шванвич осёкся. Мысль о чрезмерности собственных знаний отозвалась холодом в груди. А что как лучшее для него — не высовываться?

Гетман не солгал — дело об ограблении императорских покоев не имело хода. Шведа ни в чём не обвиняли, он получил набитый империалами кошелёк. Сколько их? Мартыныч высыпал серебро на ладонь. Тридцать. Разумовский умел шутить. Тридцать серебряников. Ну да Шванвич не пойдёт вешаться, как Иуда. Он аккуратно спрятал деньги в кошель и сунул его в карман.

Последний гнусный намёк вывел Александра Мартыновича из себя. Человек импульсивный и грубый, Шванвич всегда был склонен к шумным выяснениям отношений. Раздражение подавило в нём страх, и он отправился в Петербург требовать у Разумовского своё.

Гетман принял его в курительной. Двое мальчиков-гайдуков набивали ему трубки табаками различных марок и подносили уже дымящимися. Были тут и голландские, и турецкие сорта, и новомодные бразильские — особенно острые и горькие.

В воздухе витал одуряющий сизый дым, в клубах которого фигура Кирилла Григорьевича расплывалась, теряя чёткость очертаний.

— Что вам надобно, голубчик? — ласково обратился гетман к просителю. — Не имею чести знать вашего имени, но, судя по форме, вы голштинец?

Шванвич опешил, но лишь на мгновение.

— Ах ты, собака! — заорал он с порога. — Имени ты моего не знаешь? А это ты видел? — Швед двумя здоровенными шагами пересёк комнату и подсунул гетману под нос бумажку со своим назначением. — Симбирск! У чёрта на куличах! Что я там забыл? Вы обещали мне Глухов!

— Так вы недовольны переводом из столицы? — также невозмутимо продолжал Разумовский. — Но поймите, друг мой, императрица не может держать в Петербурге бывших гвардейцев своего мужа. Скажите спасибо, что вас оставили на службе. Ведите себя благоразумно, — последние слова гетман произнёс с нажимом, — и молитесь, чтобы даже Господь позабыл о вас.

— Господь, может, обо мне и не помнит, — запальчиво бросил Шванвич. — Да я-то сам о себе не забываю. Быстро же вы скинули со счетов мои услуги, оказанные в Роп...

Гетман стремительно вскочил с дивана и, прежде чем гость договорил до конца, сунул ему одну из трубок прямо в рот.

— Вот, покурите пока, любезнейший. Табак успокаивает нервы.

От неожиданности Шванвич поперхнулся и закашлялся. Он сроду не брал трубку в зубы.

— О каких услугах идёт речь? — между тем продолжал Разумовский с прежним спокойствием. — Я вас впервые вижу. После переворота у меня полон дом просителей, и каждый, заметьте, каждый талдычит мне о каких-то несуществующих заслугах перед Отечеством или передо мной лично. Мало ли что вы себе внушили, сидя в крепости. Ведь вы все эти дни и ночи провели в крепости, не так ли?

Шванвич почувствовал, что его подловили. Имеющееся алиби не позволит ему ни при каких условиях припереть Разумовского к стене. В лучшем случае шведа почтут сумасшедшим, помешавшимся от страха и горя из-за потери императора. Какие сантименты! А ведь в Петерштадте были такие, кто действительно плакал о Петре всё это время.

— Вам лучше оставить свои опасные фантазии, — вкрадчиво сказал гетман. — И не такое может померещиться под арестом. Я понимаю, несколько суток ожидать расправы — сильное потрясение. С чего вы взяли, что я обещал вам Глухов? Зачем поминаете Ропшу? Убийство совершил Орлов, об этом все говорят. Он и его друзья теперь ищут, на кого бы свалить вину. Вам здесь не нужно задерживаться. Поезжайте спокойно в Симбирск, где, бог даст, найдёте свою семью. Они уже отбыли. — Разумовский выразительно посмотрел в лицо собеседнику, давая понять, что упомянул про семью недаром. — Мальчик у вас толков и умён. Жаль будет, если...

Кирилл Григорьевич не договорил. Да и надо ли было договаривать? Шванвич только разевал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, да хлопал круглыми бесцветными глазами. Его обставили по всем позициям. Обманули. И самое страшное, что он никому ничего не мог сказать, не изобличив самого себя в убийстве. Нет уж, ему лучше помолчать. Но, чёрт возьми, как его крепко провели!

— У меня на родине есть такая поговорка, — хмыкнул Разумовский, — не садись с чёртом кашу есть, у него ложка длиннее.

Двое подошедших адъютантов подхватили незваного гостя под локти и вывели на улицу.