Ольга Дмитриева – Тайная жизнь гаремов (страница 63)

Владыки русов[56] имели гаремы, красочное и, возможно, несколько приукрашенное описание которых дали восточные путешественники-мусульмане.

«Есть у них царь, сидящий на золотом троне. Окружают его сорок невольниц с золотыми и серебряными, кадилами в руках и окуривают его благовонными парами», — так писал некий Мухаммед ибн Ахмед ибн Ийса ал-Ханафи, а другой путешественник Ахмед ибн Фадлан, побывавший в 922 году на Волге, был более подробен: «Из обычаев русского царя есть то, что во дворце с ним находится четыреста человек из храбрых сподвижников его… На престоле с ним сидят сорок девушек, назначенных для его постели, и иногда он сочетается с одной из них в присутствии упомянутых сподвижников».

Существовал обычай многоженства и в поморских западно-славянских землях, где епископ Опон Бамбергский в XII веке требовал от мужчин после крещения избирать себе по одной жене, а остальных отпускать. С трудом отказывались от многоженства чехи, «погрязая в нем», по словам архиепископа Праги Адальберта Святого, в период временного возвращения к язычеству (конец Х в.). Христианизация в Европе осуществлялась медленно, с отступлениями, и многоженство было не последней из причин подобных исторических рокировок.

Полигамия бытовала и у поляков, чей король Мешко I (?-992) имел до крещения семь жен. Отмечено многоженство у князей и в более ранние времена. Так, у моравского князя Само (626–658) было 12 жен из рода славян, и от них он имел 22 сына и 15 дочерей (согласно «Хронике Фредигара»).

В языческой русской княжеской семье законными женами были девушки знатных родов или дочери правителей стран, браком с которыми князь укреплял государственные отношения. Законных жен могло быть несколько, не возбранялось иметь и наложниц, происхождение которых могло быть самым разным. Отцы-князья не делали особых различий между детьми рожденными от жен и от наложниц, сыновья которых воспитывались вместе с законными отпрысками, получая по достижении совершеннолетия какое-нибудь не самое значительное владение. Первостепенное же право на престол имел старший сын от законной жены. Но, как во всех полигамных владетельных семьях, велась в княжеских домах борьба за власть. Она не сразу обеспечивалась старшему сыну, но была в руках того из братьев, за кем прочие признавали способности командира. Часто признание не было бесспорным, оно оспаривалось, и соперничество между сыновьями приводило к междоусобицам, когда «брат шел на брата» и появлялись новые Каины, безжалостно убивавшие своих соперников.

Дед Елизаветы Ярославны, Владимир Красное Солнышко, согласно летописям, был «побежден вожделением, и у него были супруги: Рогнеда, которую он поселил на Лыбеди… от нее имел четырех сыновей… и двух дочерей; от гречанки имел Святополка; от чехини — Вышеслава; от другой — Святослава и Мстислава, а от болгарыни — Бориса и Глеба; а наложниц у него было — триста в Вышгороде, триста в Белгороде и двести на Берестове…» Всего же у князя имелось семь законных супруг: неизвестная грекиня, варяжка Рогнеда, чехиня, еще варяжка — Адель и княжна Олова, богемская княжна Малфрида и греческая царевна Анна. Владимир, как и Вильгельм Завоеватель, был бастардом, рожденным от ключницы его бабки княгини Ольги Малуши, и дочь полоцкого князя Рогнеда, к которой он посватался, отвергла сомнительного князя, сказав, «что не хочет разувать сына рабыни!» (по обычаю новобрачная перед наступлением ночи должна была разуть мужа). Месть Владимира оказалась страшной. Его войска разрушили Полоцк, перебили жителей (в бою погибли отец и брат Рогнеды), а сама княжна, став одной из жен Владимира, не смогла справиться с ревностью и однажды даже попыталась убить мужа. После принятия христианства Владимир оставил у себя только одну жену — дочь византийского императора Анну, а его сын Ярослав Мудрый уже состоял в моногамном браке. Постепенно, при христианизации той части Руси, где было распространено многоженство, оно стало караться, и в «Русской Правде», сборнике законов Ярослава Мудрого, указано, что многоженец должен уплатить в качестве наказания епископу 40 гривен и оставить у себя только одну, первую по счету, жену. Защищались, впрочем, там и права женщин и детей, как законных, так и прижитых, что показывает, насколько распространен тогда был конкубинат.

Русские женщины до их «заключения в терем»[57]  были достаточно независимы и обладали правами, ничуть не уступающими по широте правам своих западно-европейских современниц.

Княгини вместе с мужьями участвовали в политической жизни и успешно правили после их смерти. Прекрасно образованные для своего времени, знающие римских и греческих авторов, знатные россиянки учреждали школы для девочек и писали медицинские трактаты. Но постепенно женщины исключались из общественной жизни, что историками объяснялось по-разному. В первую очередь — влиянием Византии, наложившей на всю жизнь Руси печать «мрачной, суровой замкнутости», и церкви, рассматривавшей женщину как существо слабое и греховное, нуждавшееся в защите, в том числе от себя самой, а также влиянием монголо-татарского ига[58].

К XVI веку знатные женщины становятся «теремными затворницами», чья деятельность ограничивается исключительно домашними обязанностями и посещением церкви, а отношения в семье выражаются одной емкой фразой: «Жена да убоится мужа своего». Процесс «заключения» в терем был, вероятно, очень не прост, ибо кротости и покорности у жительниц Руси было ничуть не больше, чем у представительниц других народов. Византийские хроники зафиксировали сведения о женщинах, сражавшихся вместе с мужчинами и одетых как воины, что смогли обнаружить мародеры, раздевавшие тела павших. Имеются свидетельства о сражавшихся в знаменитой решающей Куликовской битве (1380) с монголо-татарскими войсками юных княжен — Феодоры Пужбольской и Дарьи Стародубской. Не давали себя в обиду россиянки и в мирное время. В свод законов князя Ярослава Мудрого даже пришлось внести специальные статьи о женских драках и наказаниях тем, которые «бились» и «лаялись», и особый штраф — за нанесение побоев собственному мужу. В княжеских семьях жены, разумеется, не опускались до рукопашной, но отстаивали свои права, и в частности супружеские, очень жестко, и эта борьба выплескивалась за стены княжеских домов.

Галицкий князь Ярослав Осмомысл (?-1187) не захотел жить с женой Ольгой, дочерью князя Юрия Долгорукого, основателя Москвы. Спокойный и мягкий, он объявил миру о своей любви к некоей Анастасии, или Настаске, как пренебрежительно прозвали эту женщину его приближенные, и о своем желании открыто жить с ней. Князь даже решил отдать престол детям «Настаски» в обход законных наследников. Кончилась эта история трагически для последней. Оскорбленная княгиня покинула владения мужа и уехала в Польшу, но враги князя и его возлюбленной остались. Выбрав удобный момент, сторонники законной княгини (вероятнее всего по ее указу) схватили влюбленного князя, заточили его в темницу, а несчастную Настаску, обвинив в ворожбе, сожгли на костре как ведьму. Случай исключительный для России, которую в отличие от Запада, где тысячами безвинно погибли обвиненные в колдовстве женщины, миновала «охота на ведьм».

К любовной страсти, сыгравшей столь роковую роль в жизни галицкого князя и плотской любви как таковой Церковь относилась очень строго. Телесное удовольствие в супружестве не поощрялось. Сексуальная жизнь была под постоянным надзором, и средневековые муж и жена никогда не были одни на супружеском ложе — «тень проповедника всегда витала между ними». Признавая, что главная цель брака — обеспечение продолжения рода и только во вторую очередь лекарство от страстей, Церковь всегда стремилась внушить супружеской паре сексуальную дисциплину. При этом различалось много способов занятий любовью, рекомендовалась умеренность супружеского удовольствия с предостережением злоупотребления предварительными ласками, возбуждением и прерванными актами, которые отвечали бы только сладострастию или являлись бы обходным путем контрацепции. Были установлены периоды воздержания: во время поста, накануне воскресенья и больших христианских праздников. Примером для благочестивых христиан служил король Людовик IX (1214–1270), впоследствии канонизированный и получивший прозвание Святого. Одаренный горячим темпераментом монарх страстно любил свою очаровательную жену Маргариту Прованскую, но, тем не менее, умел обуздывать свою сексуальность согласно всем религиозным предписаниям. Впрочем, как сплетничали его подданные, в крестовый поход Людовик IX отправился именно для того, чтобы свободно предаться законной любви. В Париже за строгим соблюдением всех предписаний и сексуальной жизнью королевской четы строго следила королева-мать и духовник.

Имелись, впрочем, некоторые отцы Церкви, такие как святой Бонавентура и святой Фома, которые признавали, что половой ату и сексуальное удовольствие поддерживают любовь и способствуют созданию, в том числе и у животных, «тихой совместной жизни».

В средневековых трактатах о браке так уточнялись пределы супружеского долга: «Мужья должны дать понять своим женам, что не собираются быть служителями их сладострастия, а только помощниками в их надобности». Напоминалось также, что «женой пользуются на глазах ангелов и Бога», и, «когда снимаете свои одежды, покройтесь учтивой стыдливостью и не покажетесь голыми ни в потемках, ни днем, ни ночью». Впрочем, средневековые представления о воспроизводстве включали в себя понятие, что в момент оргазма женщина испускает собственные семена, которые необходимы для зачатия. Это несколько примиряло с удовольствием, которое она должна была получать, и в специальных трудах давались подробные и чрезвычайно откровенные указания, как этого добиться. Очень жестким было отношение к гомосексуализму (содомии), унаследованное от древнеиудейских сексуальных табу. Содомия считалась одним из наиболее осуждаемых преступлений, венцом иерархии всех пороков, и именно она была одним из основных пунтуов обвинения тамплиеров, жертв знаменитого процесса XIII столетия, возбужденного французским королем Филиппом Красивым. Но гонениям подвергались только простые смертные, высокопоставленные гомосексуалисты и бисексуалы (Вильгельм Рыжий, Эдуард II, Иван Грозный) могли чувствовать себя спокойно и предаваться любви с кем хотели, невзирая ни на канонические запреты, ни на общественное мнение. Впрочем, увещевания Церкви вообще мало влияли на сексуальную жизнь Средневековья, запреты обходились или вовсе не выполнялись. Женщины же, с их извечным стремлением нравиться, полностью отвергли уничижительное отношение к телу, которое принижалось, считаясь «омерзительным одеянием души». И все же, если христианский идеал принижал тело, идеал воинственности прославлял его. Юные герои поэм были не только доблестны, но и атлетически сложены и прекрасны — белокожи, белокуры и кудрявы.