Ольга Дмитриева – Мёртвость (страница 1)
Ольга Дмитриева
Мёртвость
Глава 1: Поиск связи
Филипп проснулся в темноте. «Где я?». Комната, в которой он очнулся, казалась небольшой, однако ему было трудно как следует ее осмотреть. Мужчина сел, потрогал простыню, прикоснулся к холодной перекладине кровати, на которой лежал. «Больничная койка?». Филипп скинул одеяло и, привыкая к темноте, осмотрел себя: ноги-руки целы, живот, грудь, кажется, тоже. На голове он нащупал бинт и внезапно почувствовал, что та раскалывается.
Филипп попытался встать. Голова закружилась, и он сел обратно. Вдоль стены проползла длинная полоска света. «Где-то здесь должно быть окно», – подумал Филипп.
Окно оказалось позади кровати. Филипп медленно поднялся и, осторожно ступая, зашатался в его сторону, по пути задев несколько предметов, из-за чего те с грохотом упали на пол. Штора оказалась задёрнута. Приподняв ее, Филипп увидел за окном пустой двор с несколькими скамейками.
Филипп огляделся. Комната и вправду оказалась больничной палатой на две койки; неопознанные предметы на полу были подносом, книгой и ручкой. Со второй кровати раздался протяжный стон. Полный мужчина лет шестидесяти с большим, розово-синим родимым пятном на шее приоткрыл глаза и проворчал:
– Мальчик, ё-моё, закрой шторку-то обратно. Нам ещё спать надо, утро ещё, ё-моё.
Шторка была послушно закрыта, а Филипп вернулся в кровать.
«Интересно, сколько сейчас», – он ощупал карманы белых больничных брюк, – «И где мой телефон?».
***
Филиппа разбудил бодрый женский голос:
– Ну, что, котятки мои, как мы себя чувствуем?
В комнату вместе с тележкой въехала женщина в белом халате, который с трудом сходился на её пышной фигуре. Из-под белой косынки торчали тёмно-каштановые кудри, а лицо медсестры излучало радость и здоровье: налитые круглые щеки, ясный взгляд карих глаз и широчайшая улыбка желтоватых зубов.
Не дожидаясь ответа, женщина раскрыла шторы и стала что-то доставать из тележки.
– Вот сюда, – широким взмахом она достала поднос с завтраком и поставила его на тумбочку у кровати Филиппа. – «Приятного аппетитца!».
«Что за слово такое – аппетитца?» – равнодушно подумал Филипп и аккуратно снял крышку с подноса: кусок батона, немного масла, круглая тарелка, доверху наполненная пшеничной кашей, и чай.
В этот момент Филипп понял, как сильно проголодался. Завтрак оказался намного вкуснее, чем выглядел.
Медсестра уже собиралась уходить, когда Филипп вспомнил:
Простите, а вы не знаете, где мой телефон?
Посмотри в тумбочке, дорогунчик! – ответила медсестра и скрылась в дверях палаты.
Филипп с жадностью доел завтрак и отложил поднос. Его сосед медленно привстал и равнодушно взглянул на еду.
Филипп открыл тумбочку, но не обнаружил там ничего кроме своей одежды: серые джинсы, футболка, носки, синий свитер.
«Неужели потерял?», – подумал Филипп, но, словно прочитав его мысли, сосед, пыхтя в поисках тапка под кроватью, пробурчал:
– Забрали они у тебя телефон, дурень. Вам бы лишь в телефонах сидеть своих, а вам лечиться надо, ну. Вот и забрали его у тебя. Я сам видел.
– Куда забрали?
– Да, к себе вот, в медсестринскую, наверное. Этого не знаю, но ты лежи, давай, лечись. Им-то лучше знать. Так, что лежи, отдыхай и не выкобенивайся.
***
Медработники отвезли Филиппа в операционную.
Комната была завешана белой плёнкой, из-под которой пробивался свет. Посередине грозно стоял операционный стол и чьи-то мощные руки переложили на него Филиппа. Яркий свет лампы бил в глаза, Филипп прищурился и промямлил: «Что вы делаете?». Кто-то главный, вероятно, хирург, жестом приказал ему замолчать. Филипп послушно это сделал. Ему показалось, что глаза медработников на миг засветились. Хирург сделал несколько непонятных жестов в сторону других людей в халатах и масках, те послушно принялись звенеть какими-то инструментами. Хирург внимательно осмотрел пациента с ног до головы. Через минуту ему передали несколько предметов: шпатель, трубочку и книгу в красной кожаной обложке.
«Зачем вам…?» – снова промямлил Филипп, но его прервали: на этот раз медсестра, похожая на ту, что приходила в палату, приложила к маске палец и, схватив пациента за плечо, пригвоздила к кушетке. Шпатель зажужжал. Медбрат соорудил шторку перед лицом Филиппа.
Операция началась.
Что происходило за шторкой, Филипп не видел. Боли или давления он не чувствовал. Хирург пару раз взмахнул шпателем, а затем трубочкой вытянул из тела Филиппа луч света, поместив его в ёмкость, которую после передал медсестре.
Спустя минуту-две хирург поднял книгу в красной обложке. Операция была завершена.
***
Филипп проснулся в темноте. Он сильно взмок, и простынь под ним пропиталась потом.
«Приснится же бред», – подумал он.
Больница внушала чувство спокойствия и умиротворения. Всё в палате было создано для удобства: в меру твёрдый матрас, мягкое постельное белье, вкусная еда, а главное – тишина и покой. Филиппу было не на что жаловаться. Судя по всему, он был тут всего пару дней, но ему уже нравилось. Никто не торопил его, не отчитывал.
«Конечно, было бы неплохо вернуть телефон, но может они уже сообщили маме, что я здесь?» – размышлял он, разглаживая пододеяльник: «Хоть отдохну от неё. Никто не будет мозг выносить. Хотя всё это странно. Почему я не помню, как сюда попал? Почему мама до сих пор меня не навестила? Она бы уж точно меня нашла.» Филипп нахмурился. «Где теперь её характер? Она, конечно, бесит, но она ведь должна знать, что со мной?».
Филипп почувствовал зуд внутри и огляделся. С соседней кровати койки раздавались храп и высокий свист соседа. Филипп с раздражением вспомнил: «Вот ведь дед мерзкий. Какой я тебе мальчик? Мне тридцать три уже. Будешь меня жизни ещё учить. Ладно, пофиг».
Филипп подошёл к тумбочке соседа и бесшумно приоткрыл её.
«У такого как ты должно быть припрятано, я вас знаю» – думал Филипп, роясь в вещах старика.
Наконец, он остановился и что-то аккуратно спрятал под рубашкой: «Ха! Вот она. Странно, что её у тебя не забрали, но вы-то умеете всё прятать».
Филипп тихо вышел из палаты. В коридоре не были ни души, похоже, была ночь. Он осмотрелся и вошёл в туалет.
Закрыв дверь на замок, он сел и достал из-под рубашки коньяк, украденный у соседа.
«Первый глоток самый приятный» – Филипп жадно отпил из бутылки и с наслаждением почувствовал, как по его телу растекается тепло. Зуд на время затих.
***
Проснулся Филипп в палате, на своей койке. Он не помнил, как до неё добрался после того, как осушил бутылку коньяка.
Голова раскалывалась, и он машинально потрогал бинт, будто дело было не в похмелье, а в физическом увечье.
– Проснулся, птенчик, – в комнату вошла всё та же медсестра с гремящей тележкой. Филипп поморщился.
Он почти забыл, что у него есть сосед по палате, как вдруг раздался голос:
– Галина Фёдоровна, подойдите ко мне, пожалуйста. Я снова плохо себя чувствую.
– Что же ты сразу не сказал, золотце моё, – с беспокойством ответила медсестра, аккуратно вынимая из тележки подносы с завтраком. – Давай тебя попозже осмотрим в процедурной. Это не хорошо, это совсем не хорошо.
Филипп открыл поднос и едва сдержал рвотный позыв. Его желудок явно не был готов что-то принимать. Он отставил поднос в сторону. Сегодня на подносе красовались румяный омлет, украшенный салатным листом, кусок хлеба и чай. В иной раз он бы с удовольствием набросился на еду, но сейчас его сильно тошнило.
Прежде чем уйти, Галина Фёдоровна повернулась и обратилась к Филиппу:
– Голубчик, тебе-то тоже надо ко мне сегодня зайти в процедурный кабинет, повязку обновить, – сказала она, и добавила с хитринкой. – Сам дойти сможешь? Или за тобой на каталке заехать?
– Дойду-дойду, – кивая, тихо ответил Филипп: даже говорить ему удавалось с трудом.
– Хорошо, ну, ты поспи тогда ещё, а после обеда загляни ко мне. А ты, голубчик, – повернулась она к соседу. – Пойдем сейчас, осмотрим тебя.
Сосед послушно сел, свесил ноги и надел тапки. Пыхтя и задыхаясь, он встал с кровати и отправился за медсестрой.
«Наконец-то свалили. Никак не дадут поспать» – раздраженно подумал Филипп, закутываясь с головой в одеяло.
***
Снилась их с мамой квартира: комната с лиловыми обоями в цветочек, насквозь пропахшая успокоительными лекарствами. На стене красно-чёрный ковёр – когда-то признак роскоши, а сейчас большой пылесборник. В детстве, лежа на диване у маминого живота, он вдыхал запах её тёплого тела и любил рисовать пальчиком воображаемые фигуры на этом ковре. Что-то гипнотическое, сонное было в комнате.
Напротив ковра – шкаф-стенка с выемкой для большого телевизора, непрерывно что-то жужжащего на фоне. У дивана – круглый столик на тонкой ножке, украшенный плетёной белой салфеткой, на котором стояла шкатулка с мамиными украшениями.
Иногда, когда мама не видела, он любил доставать их и раскладывать в ряд на диван, внимательно осматривая: металлические серьги-клипсы, серьги-гвоздики с малюсенькими камешками, длинное ожерелье из искусственного жемчуга. Особенно его привлекало обручальное кольцо – золотое, ровное, таящее в себе тайну, которую хранила мама. Оно было символом их разлада с папой, которого он никогда не видел. Мама не любила об этом говорить. Филипп размышлял: «Если ей до сих пор больно, то почему она не сдала кольцо в ломбард?». Ему же плохо не было – он так решил. Как может быть больно из-за того, кого ты никогда не знал? Кровь не делает человека родным автоматически – Филипп даже боялся встретить отца: «Надеюсь, он никогда не вернётся, и мы с мамой всегда будем вместе». Так и вышло: все эти годы они жили с мамой вдвоём.