Ольга Дмитриева – Истовая истина (страница 3)

Вдруг Эммануил Порфирьевич почувствовал вибрации воздуха и заметил сзади что-то яркое.

Через секунду испуганная толпа бежала. Кто-то взбирался на сцену, кто-то падал. Эммануил Порфирьевич заметался в воздухе, заразившись этим страхом, и искал глазами жену.

Лидочка забралась на сцену, но вместо того, чтобы бежать, уверенной рукой взяла микрофон и сказала:

-

Маня, берегись!

Эммануил Порфирьевич проснулся.

Пупа мирно похрюкивала во сне, прижавшись к его боку.

4

Эммануил Порфирьевич сидел в любимом кресле из мягкой коричневой ткани и читал. На коленях лежала Пупа, смешно подёргивая усами, словно что-то унюхав во сне.

Чтение не шло, и он отложил книгу.

Поглаживая кошку, Эммануил Порфирьевич вспоминал сон, силясь разгадать его тайну.

«День города или какой-то другой праздник. Толпа. Лида».

Его бровь предательски зачесалась, пришлось прервать размышление и начать заново:

«Праздник. Толпа, а в ней Лида, которая чему-то улыбается. Или нет? Не помню, но точно не смотрит вперёд на сцену. На сцене мэр города или кто-то похожий на неё, со странной прической».

Теперь зачесалось ухо и так сильно, что Эммануилу Порфирьевичу пришлось прекратить гладить Пупу, чтобы освободить обе руки для чесания.

Пупа недовольно мяукнула, спрыгнула с колен «хозяина» и, чтобы снять стресс, направилась в кухню, к миске с едой.

«Ладно, ещё раз. Праздник. Толпа. Лида. Сцена и… Было что-то ещё. Какой-то взрыв, но не совсем. Он был яркий. Что-то светило отовсюду. Может быть, это был не взрыв, а салют? Точно, - он встал и размял затёкшие ноги. - Салюты у нас проводят только в день города или на Новый год. Но если это был всего лишь салют, то почему все бежали?».

Эммануил Порфирьевич вышел на балкон, где всё было занято горшками разных размеров: на подоконнике гордо стоял алоэ, стреляя вверх тёмно-зелёными листьями; на стеллаже притаились бегонии с красными цветками и, наконец, гордость Эммануила Порфирьевича – калатея, изумрудные листья которой были испещрены белыми прожилками.

«Они бежали от салюта, а потом Лида со сцены пыталась мне что-то сказать, и я её понимал, – он полил растения и проверил землю – у любимой калатеи просела почва. – Надо купить ещё земли. Зайду в магазин во время прогулки. Что она сказала во сне? Не помню».

Эммануил Порфирьевич вспомнил о жене.

Больничная палата, бледно-зелёные стены обшарпаны и убоги. Бессилие и злость. Тонкая и бледная рука жены, где вены-веточки светятся бирюзой - так красиво и так страшно.

5

Вечером, прихрамывая на левую ногу, Эммануил Порфирьевич тащил домой из магазина мешок с землёй для калатеи.

Город погрузился во тьму, и мужчина пожалел, что не взял с собой фонарик.

Подходя к дому, он услышал незнакомые голоса. У гаражей неприметно стоял чёрный фургон с тонированными стеклами.

«Что-то тут нечисто».

Он спрятался за деревом и стал наблюдать.

Тихо переговариваясь, незнакомцы нервно оглядывались по сторонам. Эммануил Порфирьевич не мог никого узнать - их лица были скрыты капюшонами.

Внимание его привлекла наклейка со странным рисунком на заднем стекле фургона.

«Где-то я уже это видел…».

Из темноты вышел ещё один тип в капюшоне. Рядом с собой он вёл девушку. Когда она подошла к открытой дверце машины, фонарь осветил её испуганное лицо и связанные руки.

- Валя, - тихо выдохнул Эммануил Порфирьевич.

Теперь он вспомнил, где уже видел этот знак на стекле автомобиля. Точно такой же символ был изображён на двери квартиры Валечки. От ужаса у Эммануила Порфирьевича что-то затрещало и заболело в груди.

Двери машины захлопнулись, и незнакомцы уехали.

Эммануил Порфирьевич вглядывался в темноту, поглотившую Валю и её похитителей.