Ольга Дмитриева – Истовая истина (страница 2)
- Валечка, что с тобой? У тебя всё хорошо?
- Да-да, всё как обычно.
- Ты ведь знаешь, что можешь на меня положиться? Мы ведь не чужие люди. Я столько лет дружил с твоим дедушкой и пообещал ему за тобой приглядывать.
Валечка улыбнулась и ответила:
- Знаю, Эммануил Порфирьевич, знаю. Я очень это ценю, но не переживайте – я взрослый человек и сама со всем разберусь.
- В этом я не сомневаюсь. Ну, что, взрослый человек, давай попробуем не попасть под дождь?
- Да, пора домой!
Подгоняемые короткими вспышками молний в густом тёмно-фиолетовом небе, они добежали до пятиэтажного дома. Валечка открыла дверь в подъезд.
Внутри запахло сыростью из подвала. Добравшись до третьего этажа, они собрались прощаться, как вдруг на двери в квартиру Вали Эммануил Порфирьевич заметил странный символ, нарисованный белым мелом.
- Что это? – он подошёл к рисунку и пригляделся.
- Не знаю, дети, наверное. Постоянно что-то подобное вытворяют. Не переживайте, я позже сотру, - ответила Валечка. – Вам помочь продукты донести до кухни?
- Нет, не нужно. Я хоть и старый, но пока не такой беспомощный. Спасибо тебе, Валечка, за компанию. До свидания, - Эммануил Порфирьевич выудил из связки нужный ключ и открыл дверь из тёмного металла.
Войдя в квартиру, Эммануил Порфирьевич разулся, отнёс пакет на кухню, сел за стол и достал из кармана небольшой блокнот, в который сразу же занёс набросок символа с двери Вали. Это был глаз внутри скрещенных квадратов.
- Интересно, - произнёс он, убирая блокнот в карман брюк.
Позже, когда Эммануил Порфирьевич был занят готовкой картофельной запеканки, и всё в квартире наполнилось вечерним уютом, с лестницы послышались голоса, один из которых он узнал сразу. Это была Валечка.
Съедаемый любопытством, особенно присущим одиноким пожилым людям, он подошёл к входной двери и посмотрел в глазок.
На лестнице стояла Валя. В домашнем халате, скрестив руки на груди, она с кем-то ожесточённо спорила.
- Нет, ты не понимаешь! – услышал Эммануил Порфирьевич голос Валечки.
- … - сказал другой низкий, женский голос.
- Нет, и я не собираюсь оправдываться за… - остаток предложения утонул в гуле подъезда. - Нет, пусть разбираются с этим сами. У меня своя жизнь. Скажи им отстать от меня и не надо здесь мусорить! – Валечка потянулась вперед, забрала у собеседницы сигарету и затушила её о каменный пол.
– Что с тобой? Ты никогда не курила. Всё, уходи, – резко сказала Валечка, отмахнулась и с силой захлопнула дверь.
Эммануил Порфирьевич весь обратился в слух, пытаясь узнать ещё что-то, но кроме тяжёлых шагов, не услышал ничего.
Оторвавшись от двери, он почувствовал неприятный запах сгоревшей еды и бросился спасать запеканку.
- Чёрт! – дно стеклянной формы почернело.
«Если снизу отковырять картошку, то есть будет можно».
Вспомнив про загадочную гостью, Эммануил Порфирьевич ринулся к окну, но никого интересного там не увидел. Должно быть, пока он спасал свой ужин, человек-загадка успел уйти.
2
Утро Эммануила Порфирьевича начиналось рано - около семи.
Прежде всего, он чистил ряды оставшихся зубов, причёсывался и споласкивал лицо ледяной водой – для свежести и упругости кожи.
Затем завтрак: два яйца, сваренные вкрутую, кусочек колбасы, сыра и хлеба. Экспериментов с едой он не любил, ведь знал, что именно такой приём пищи насытит на несколько часов и будет полезен для его уже немолодой системы пищеварения.
И не забыть про чашечку кофе – чёрного, ароматного и из любимой кружки с фотографией кошки.
Кстати, о кошке – следующим утренним ритуалом было покормить Пупу.
- Эй, - произнёс Эммануил Порфирьевич, когда его с ног чуть не сбило нечто чёрное и блестящее с ярко-жёлтыми глазами. – Пупа, куда ты так бежишь? Не надо подчищать весь корм, ты ведь снова объешься!
Оказавшись на кухне, Пупа с невинным видом облизнулась. Она посмотрела на Эммануила Порфирьевича и, протянув многозначительное «мяу» указала лапой на пустую миску.
- Ха! Как ты успела? Я уверен, что она была наполовину полной, - проворчал Эммануил Порфирьевич, извлекая новый пакетик с кормом из шкафа. – Ах, ты хитрюшка моя, ах ты хрюшка! Ну, хорошо, вот ваш завтрак, миледи.
Миледи холодно взглянула на Эммануила Порфирьевича и с жадностью изголодавшегося хищника вгрызлась в новую порцию корма.
- Теперь пора и мне позавтракать, если вы не против.
Из глубины миски послышалось «мурааау» из чего можно было сделать вывод, что дальнейшая личная жизнь «хозяина» Пупе неинтересна. По крайней мере, до обеда.
Два яйца уже стучали в ковшике, когда Эммануил Порфирьевич постелил на маленький круглый стол симпатичную голубую салфетку с узором, на которую поставил тарелку с приборами и подставку для яиц.
После завтрака можно было насладиться чтением, но сегодня слова и предложения собирались в ком, пропадали и сваливались куда-то в глубину подсознания.
Эммануил Порфирьевич думал о событиях вчерашнего дня, об осторожном поведении Валечки, о фигуре на лестнице и, конечно, о загадочном символе на двери соседки. Странное чувство тревоги росло и копошилось внутри. Надвигалось что-то неведомое, неотвратимое.
Эммануил Порфирьевич отложил книгу и направился в гостиную. Там он нашёл на книжной полке рамку с фотографией, где был изображён он, ещё не испещрённый морщинами, и симпатичная брюнетка со светлыми глазами и большим прямым носом, подчёркивающим благородность её лица.
«В последний раз я испытывал это чувство, когда ты болела, и уже становилось понятно, к чему всё идёт, Лидочка, - подумал Эммануил Порфирьевич и протёр стекло рамки рукавом рубашки. – Я знаю, что ты бы сказала: не тревожься о том, что пока не произошло. Ты была бы права, но что я могу сделать, если так уж я устроен – хочу заранее подготовиться к потрясениям и держать всё под контролем».
Он вздохнул, поставил рамку с фотографией на место и осмотрелся.
У окна, на небольшом письменном столе, стояла кофейная кружка, и были разбросаны листы бумаги. Вчерашний костюм прикорнул с подушками на тёмно-зелёном диване, а кофейный столик покрылся крошками и пятнами чая. Светло-бежевый ковёр потускнел от пыли, кошачья лежанка вся покрылась чёрной шерстью.
Эммануил Порфирьевич принялся за уборку - протёр пыль, пропылесосил ковёр, вымыл полы (отчего у него в пояснице что-то заклокотало и позже заболело), поухаживал за растениями на балконе, уделив внимание каждому листочку и веточке.
После Эммануил Порфирьевич лёг на диван с чувством полного удовлетворения. Даже тревожные мысли улетучились сами собой.
— Вот теперь мне легко и блаженно, - произнёс он, скидывая тапки с опухших ног с похожими на ветви дерева выпуклыми венами.
- Мрау! - произнесла Пупа, запрыгивая на диван к «хозяину», чтобы улечься к нему на грудь.
Всё в квартире стало вдруг уютно, воздушно и бедный разум Эммануила Порфирьевича, наконец, освободился от старческой плоти и улетел далеко, туда, где всё вторит этому миру, но иначе, с фантазией и вкусом.
Проще говоря, Эммануил Порфирьевич уснул. Прежде чем страна снов его затянула, он почувствовал, как по его телу прогуливается муха, но не стал её прогонять.
3
Эммануил Порфирьевич обнаружил себя сидящим на фонаре. Его крохотные кривые лапки чистили крылышки.
Внизу шумная толпа людей шла строем в сторону большой сцены, украшенной флагами и шариками.
«День города, - догадалась муха Эммануил Порфирьевич, почёсывая тельце. – Разве он не через месяц? О чём там говорят со сцены?».
Встряхнув крылышками, он взлетел и направился ближе к представлению. Кто-то в толпе показался ему знакомым, и он завис в воздухе.
Девушка мотнула головой, разметав тёмные локоны по широким, но хрупким плечам. На ней было пёстрое платье с короткими рукавами. Она шла уверенно, и было неясно, улыбается ли тому, что видит впереди или тому, что таилось в её мыслях.
Эммануил Порфирьевич так обрадовался, что совершенно забыл о своём текущем положении и закричал беззвучно:
- Лидочка! Лидочка, что ты тут делаешь?
Предсказуемо никто его не услышал, и толпа продолжила ровное движение в сторону сцены.
Эммануил Порфирьевич ругнулся и полетел за женой.
Оказалось, что не только люди его не понимали, но и он перестал понимать человеческую речь. У сцены, в самой гуще событий, он услышал речь мэра города - Усталовой Ирины Васильевны:
- Бббббам ббуууууббббауауауаауа бабау, - поправив похожую на парик прическу седых волос, она что-то рассказывала толпе. – Буумубббум бубу бум, бум?
Толпа волнообразно и лениво что-то ответила, и мэр продолжила.
- Бубубум бубум! – тон её стал торжественным. – Бум!