Ольга Дашкова – Капитан моего сердца (страница 7)
Я закрыл телефон. Открыл снова.
Написал в чат:
Дима ответил через тридцать секунд.
И смайлик-улыбочка. Я ненавижу этот смайлик.
В Монако мы встали в десять.
Пассажиры сошли на берег. Громовы немедленно разделились, Виктор – в сторону яхт-клуба, Алла – в сторону всего остального. Берг открыл ноутбук прямо на причале. Сестры Мирошниченко пошли вместе, Соня с телефоном, Лена с книгой, обе при деле.
Марко Феррари подождал Короткову.
Я это видел. Профессиональная бдительность, я всегда отслеживаю, как пассажиры покидают борт. Кто с кем, куда, во сколько планируют вернуться. Должностная инструкция.
Она вышла в белом платье и синих туфлях. Волосы убраны. Длинные ноги на брусчатке Монако выглядели так, будто Монако специально под нее строили.
Марко что-то сказал. Есения засмеялась. Они пошли. Я смотрел им вслед ровно столько, сколько требует профессиональная бдительность. Потом еще немного.
Я остался на борту. Капитан при исполнении. Стоянка – не отдых, стоянка – это работа с документами, проверка оборудования, связь с портовыми службами. У меня было три часа дел.
Я сделал их за сорок минут. Это был личный рекорд скорости. Нехороший рекорд. В одиннадцать тридцать я стоял на палубе с кофе и смотрел на набережную. Профессионально.
Монако было красивым и раздражающим. Белые здания, яхты, туристы с фотоаппаратами. Где-то там она в белом платье и Марко Феррари, который везде все хорошо знает.
Марко был хорошим человеком. Я это признаю объективно. Платил вовремя, уважал экипаж, не скандалил. Третий рейс подряд – значит, яхта ему нравится. Разведен, без обязательств, умеет разговаривать с женщинами так, что они смеются.
Вот именно. Умеет.
– Бинокль в рубке, – сказал Дима за моей спиной. Я обернулся.
Он стоял с невинным лицом человека, который просто проходил мимо и вспомнил полезный факт.
– Что?
– Бинокль. В рубке. Если нужно рассмотреть что-то на набережной. Видимость сегодня хорошая, но все-таки расстояние.
– Дима.
– Да, капитан.
– Якорная цепь.
– Проверена.
– Проверь еще раз.
Дима ушел. Улыбка осталась – она у него физически несъемная, я давно смирился.
В час дня вернулась Алла Громова. Одна, без Виктора, с пакетами и видом женщины, которая хорошо провела время и знает об этом. Она поставила пакеты, взяла бокал просекко у Карины и вышла на палубу. Встала рядом со мной.
Помолчала – ровно столько, чтобы вид создавал впечатление случайности.
– Капитан.
– Алла Викторовна.
– Красивый порт.
– Да.
– Вы здесь стоите уже два часа.
– Слежу за обстановкой.
– За обстановкой, – повторила она с такой интонацией, что это прозвучало как мягкий приговор. – Конечно.
Я молчал. С Аллой Громовой молчание работает лучше, чем возражения. Возражения она парирует мгновенно – двадцать три года в браке с Виктором Громовым дают хорошую реакцию.
– Знаете, что я думаю, – сказала она, не спрашивая.
– Нет.
– Думаю, что вы смотрите на набережную не потому, что следите за обстановкой. Обстановка в Монако стабильна с тысяча восемьсот шестьдесят первого года, – она отпила просекко. – Я замужем двадцать три года. До этого два развода. Я разбираюсь в мужчинах, как Федул в рыбе.
– Алла Викторовна…
– Вы смотрите на нее, как голодный на витрину. Это красиво, но неэффективно.
Я повернулся к ней. Алла смотрела на меня спокойно, без насмешки, без злорадства. Просто говорила правду так, как умела.
– Она пассажирка.
– Была. До вчерашнего вечера, – Алла поставила бокал. – Потом вы стояли с ней на палубе и принесли туфлю. Карина говорит, что вы попросили Федула поставить ей отдельную порцию супа.
– Федул готовит для всех.
– Федул готовит для всех одинаково. Отдельная порция – это другое. Федул это знает. Карина это знает. Дима завел тотализатор, – она взяла пакеты. – Я поставила на пятый день, если вам интересно.
– Мне неинтересно.
– Врете, – сказала Алла Громова просто и пошла в салон.
В три часа они вернулись.
Марко нес ее пакеты. Она что-то говорила, жестикулировала, рассказывала что-то смешное, судя по тому, что Марко смеялся. У нее была манера рассказывать истории руками, не итальянская, не театральная, просто живая.
Я стоял на палубе. Есения подняла взгляд, увидела меня, улыбнулась. Просто так, не кокетливо, не с умыслом. Просто человек увидел знакомое лицо и улыбнулся.
Я кивнул. Профессионально. Повернулся и пошел в рубку. Где у меня не было никаких дел. В рубке я сел за стол и уставился в карты. Думал.
Ей двадцать восемь, я видел дату рождения в документах, мне на десять больше. Она живет в Москве, бухгалтерия, красные туфли и рефлекс на безымянный палец. А у меня море восемь месяцев в году и скоро новый контракт.
После круиза она уедет в Москву. Я уйду на Адриатику. Это не история – это логистика с плохой развязкой.
Я тогда стоял в московской прихожей и думал, что понял главное: такие женщины влюбляются в форму, в закат, в декорацию. Не в человека. Я был декорацией.
Есения не смотрела на форму. Она смотрела на безымянный палец, это была ее система проверки, ее защитная реакция, такая же выстраданная, как мое правило четыре. Она смотрела на меня с той прямотой, которая бывает у людей, не умеющих притворяться.
И умела смеяться над собой с такой легкостью, за которой я уже начинал различать что-то другое, она за смехом скрывала боль. Это было хуже. Гораздо хуже. Это было искренне.
Потому что женщину в красивом платье на закате я умею держать на расстоянии. Это я умею хорошо, три года практики, железное правило, проверено. А женщину, которая смеется, чтобы не было больно, я не знал, как держать на расстоянии. Этому меня никто не учил.
Телефон завибрировал. Чат экипажа.