Ольга Дашкова – Доктор Пышка для Героя (страница 1)

Ольга Дашкова

Доктор Пышка для Героя

Глава 1

Ночь в военном госпитале всегда пахнет по-особенному.

Это невозможно описать тому, кто не провел в этих стенах сотни ночей подряд. Смесь хлорки и

антисептика, горький запах кофе из автомата в конце коридора. Немного металла, чуть-чуть

страха, который пропитал стены так же глубоко, как и надежда.

Несколько лет этот запах был моим домом, моим якорем, моим спасением. Когда все остальное

рухнуло — работа держала. Только она.

Я стояла у окна ординаторской и смотрела на темный двор. В руках уже остывший стаканчик с

третьей за ночь порцией эспрессо, который я так и не допила. Часы показывали половину

третьего. Где-то за окном мигал одинокий фонарь.

Июньская ночь была теплой, душной, пахла липой и асфальтом, и этот запах казался чужим,

неуместным рядом с больничным.

Я думала ни о чем. Точнее, о том, что думать ни о чем — это и есть самое честное, чего я

достигла за последние три года. Пустота внутри, которую я сначала так боялась, теперь была

почти уютной и привычной.

— Маслова, в приемное! Тяжелый, — раздался в коридоре голос дежурного реаниматолога Сомова.

— Осколочное, множественное. Потерял много крови. Уже везут.

Стаканчик опустился на подоконник. Я не побежала, я не бегаю в коридорах. Но шаг стал

другим: твердым, быстрым, без лишних движений. Внутри включилось то, что включается всегда:

точная собранность, от которой я когда-то по молодости пугалась сама.

Теперь знаю: это и есть хирург. Тот момент, когда ты перестаешь быть собой и становишься

только инструментом между жизнью и смертью.

Приемный покой ослепил белым светом. Каталку вкатили в тот самый момент, когда я надевала

перчатки.

Первое, что я увидела — размер. Он занимал почти всю каталку. Огромный, даже лежа без

сознания, будто не помещался в это пространство, рассчитанное на обычных людей.

Широкие плечи, разорванный камуфляж, из-под которого сочилась кровь. Мощная грудная клетка

поднималась с трудом, дыхание частое, поверхностное. Темные волосы, слипшиеся от пота, руки

в шрамах, в татуировках, большие.

Лицо… жесткое. Даже без сознания оно было суровое. Тяжелая челюсть, резкие скулы,

аккуратная борода с заметной сединой. Лет сорок — сорок два, не меньше. Мужчина, который жил

по-настоящему. Весь в доказательствах этой самой жизни.

— Капитан Николаев Тимофей Александрович, — быстро говорил сопровождающий офицер, едва

поспевая за каталкой. — Позывной «Лис». Спецназ ГРУ. Попал под обстрел во время эвакуации

группы. Осколки в правом боку, бедре и плече. Давление восемьдесят на сорок, падает. Потеря

крови критическая.

— Группа крови?

— Вторая, положительная.

— В операционную. Срочно, — я шла рядом с каталкой, уже считая, уже распределяя. — Сомов –

анестезия. Петрова — ассистент. Готовим два литра эритромассы.

Следующие четыре часа не существовали. Есть такое состояние — полный вход в работу, когда

ты перестаешь чувствовать усталость, голод, время. Когда руки знают сами, без команд.

Я стояла над ним, и скальпель был продолжением пальцев, и каждый осколок это задача,

которую нужно решить. Первый был в правом боку, у самой печени, опасно близко. Второй — в

мышце бедра, глубоко, но чище. Третий — в плече, раздробил часть лопатки.

Он несколько раз падал с нами в давлении. Несколько раз я слышала тихий, длинный, плоский

почти неслышимый сигнал монитора. И каждый раз он возвращался. Сопротивлялся. Яростно,

упрямо, как зверь.

Не знаю, в какой момент я начала думать о нем не просто как о пациенте. Может быть, когда

мои пальцы в очередной раз коснулись его горячей — невероятно горячей, несмотря на потерю

крови — кожи, и по моему позвоночнику пробежало что-то странное.

Не страх. Не жалость. Что-то, чему я не хотела давать имя прямо там, в операционной, со

скальпелем в руках.

Когда мы наконец закрыли последний разрез и отправили его в реанимацию, я почувствовала,

как подгибаются колени. Незаметно, на долю секунды, но подгибаются.

— Держится, — тихо сказал Сомов, снимая маску. Голос у него был усталый и удивленный

одновременно. — Крепкий черт.

— Такие как он живут войной, — ответила. — Они умеют держаться.

Вышла в коридор, прошла в ординаторскую, села, руки дрожали. Не от усталости — это я умею

отличать, от чего-то другого. Я сидела в тишине, слушала, как гудит вентилятор в углу, и

пыталась понять, почему этот пациент — уже не первый тяжелый, не первый солдат, не первый

мужчина на моем операционном столе — оставил после себя этот странный, тревожный след.

Кто же ты такой, Лис…

Мысль пришла сама, но я прогнала ее. Уснула прямо в кресле — часа на три, не больше. Утром