Ольга Дашкова – Доктор Пышка для Героя (страница 3)

доносился из-за закрытой двери и снова высоким, почти умоляющим тоном. Я толкнула дверь без

стука.

Тимофей стоял у кровати.

Стоял. На ногах. Держась одной рукой за спинку. Побелевшие пальцы, костяшки напряжены и при

этом с таким выражением лица, будто это он делает одолжение всему отделению, оставаясь в

пределах палаты. Больничная рубашка, голые ноги, перебинтованное бедро, на котором уже

проступило свежее бордовое пятно крови.

— Вы с ума сошли? — вошла быстро, закрыла за собой дверь. — Ложитесь. Немедленно.

— Мне нужно в туалет, — сказал спокойно. Как будто речь шла о чем-то совершенно очевидном.

— Для этого существует судно и медперсонал.

— Я не буду ходить в туалет в судно, — произнес так же ровно и так же непреклонно, как,

наверное, отдавал приказы. — Я хожу сам.

— Вы не ходите сам. У вас осколочное в бедре, швы на боку и температура тридцать восемь. Вы

не ходите вообще, вы лежите и выздоравливаете. Это не обсуждается.

— Все обсуждается.

— Не в моем отделении.

Мы смотрели друг на друга. Секунда. Две. Я видела, как едва заметно, самую малость,

напряглась его челюсть. Он привык, что его слушаются, привык отдавать команды и получать

четкое «есть». А я стояла напротив, скрестив руки, и не двигалась.

— Оля, — сказала, не поворачивая головы, — принесите свежий перевязочный материал. И

позвоните Сомову, скажите, что у пациента из третьей снова разошелся шов.

— Шов не разошелся, — процедил Николаев.

— Пока нет. Но если вы простоите еще минуту, то разойдется.

Пауза. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать, прищуренным,

острым, просчитывающим. Как будто искал в моих словах слабое место. Уязвимость, точку, куда

можно надавить, чтобы я сдвинулась.

Не нашел.

Медленно, с явным усилием над собой, сел обратно на кровать. Коротко поморщился, я

заметила. Боль была настоящей, сильной, он просто умел прятать ее так, как большинство людей

прячут слезы: глубоко, за слоями выдержки и упрямства.

Подошла, присела на край стула рядом с кроватью, взяла его руку проверить пульс. Привычный

жест, профессиональный, но он снова посмотрел на мои пальцы так, что я почувствовала это

между лопатками.

— Тридцать восемь и две, — сказала, опуская его руку. — Воспалительный процесс. Если вы не

будете соблюдать режим, температура поднимется выше, и тогда мы вернемся в операционную. Вы

хотите снова на стол?

— Нет.

— Тогда лежите.

Он откинулся на подушки. Уставился в потолок тяжелым, мрачным взглядом человека, которому

горизонтальное положение причиняет почти физическую боль. Не от ран, от самого факта

беспомощности.

Я это понимала слишком хорошо, мужчины его склада переносят неподвижность хуже, чем боль.

Быть слабым для него было страшнее, чем быть раненым.

— Почему вы вообще в армии? — спросил он вдруг, не отрывая взгляда от потолка.

— Это имеет отношение к вашему лечению? — я чуть приподняла бровь.

— Нет. Просто интересно.

— Военный госпиталь — это просто место работы, капитан.

— Не просто, — он повернул голову и посмотрел на меня. Прямо, без обиняков. — Сюда не идут

просто так. Здесь тяжело. Здесь каждый день — такие персонажи, как я.

Встретила его взгляд и не отвела.

— Именно поэтому и иду, — сказала ровно. — Потому что такие, как вы, умирают, если рядом

нет того, кто умеет работать.

Что-то в его взгляде изменилось. Как тень едва заметно скользнувшая по лицу. Он помолчал

секунду, потом снова уставился в потолок.

— Сколько вам лет? — спросил.

— Это точно не имеет отношения к лечению.

— Тридцать?

— Тридцать четыре.

— Молодо для заведующей.

— Я хорошо работаю.

Уголок рта дрогнул, нет, не улыбка, что-то похожее. Почти.

Оля вернулась с перевязочным материалом, и я занялась бедром. Аккуратно сняла повязку,

осмотрела шов. Шов держался, но пропитался. Я работала молча, сосредоточенно, он тоже

молчал, только смотрел на мои руки, не отрываясь.

— Больно?