Ольга Дашкова – Большая Ягодка для Генерала (страница 7)

– Я куплю новую проволоку.

– Ваше право.

– И натяну ее заново.

– Удачи.

– Раиса Захаровна.

– Иван Миронович.

Мы смотрели друг на друга через прилавок. Валентина пробивала чек с видом человека, который выполняет свой служебный долг, но в целом не прочь послушать еще что-нибудь.

Я расплатился, взял сумку и моток новой проволоки.

– Гречку перед варкой замочите, – сказала мне в спину Раиса Захаровна. – На час. Лучше разварится.

Я остановился в дверях.

– Проволоку не трогай, – сказал, не оборачиваясь.

– Не обещаю, – ответила она.

Я вышел. На улице остановился, поставил сумку на землю и посмотрел на небо. Небо было синим, безоблачным и не имело никакого отношения к происходящему.

За спиной скрипнула дверь, Раиса Захаровна вышла, подошла к велосипеду, он стоял у стены магазина как ни в чем не бывало, положила сумку в плетеную корзину, привычно перекинула ногу через раму, оттолкнулась.

Сарафан тут же подхватил ветер, волосы красиво разлетелись в стороны. Она не придерживала их, не оглядывалась, не тормозила, просто ехала, прямо и уверенно, слегка наклонившись вперед.

На повороте притормозила. Обернулась.

– И не забудьте про молоко, – крикнула она. – В вашем списке было молоко. Вы его не взяли. Но лучше брать местное, оно вкуснее, уж поверьте.

И уехала. Я посмотрел на сумку. Потом на список, да, точно, у меня был список, и она его успела прочесть. Молоко. Второй пункт сверху. Вернулся в магазин. Валентина встретила меня абсолютно невозмутимым взглядом.

– Молоко.

– Я знаю, – ответила она и потянулась к холодильнику.

Я взял молоко, вышел из магазина и пошел домой. С сумкой, мотком новой проволоки и с совершенно четкой мыслью, которую я старался не додумывать до конца: эта женщина знала, что у меня в списке. А значит, она либо видела его в магазине, либо заранее знала, зачем я туда иду.

Шел и думал о том, что игнорировать эту женщину не получится. Не потому, что она красивая, хотя это, к сожалению, факт, занесенный в ту часть памяти, которая работает без моего разрешения и не подчиняется приказам.

Глава 6 Рая

Домой вернулась в хорошем настроении. Это меня насторожило.

Хорошее настроение после разговора с Буровым было необъяснимо с точки зрения логики. Человек покупает колючую проволоку для моих гусей, смотрит на меня как на нарушительницу государственной границы и называет «гражданочкой», а я еду домой и улыбаюсь ветру.

Что-то здесь было не так. Либо со мной, либо с логикой. Скорее всего, со мной. Поставила велосипед, отнесла сумку на летнюю кухню и пошла к загону.

Гуси встретили меня в полном составе, шесть пар глаз смотрели с таким достоинством, будто они тут ни при чем, насыпала им зерна.

– Значит, так, – сказала я Антону, который, как обычно, подошел первым. – Нам с вами нужно серьезно поговорить.

Антон ел.

– Сосед купил новую проволоку. Я понимаю, что пруд – это святое. Я и сама так считаю. Но, может, вам пока стоит посидеть дома? Хотя бы недельку? Ему скоро наскучит деревенская жизнь, и он свалит, наверное.

Антон посмотрел на меня. Потом на своих братьев и снова на зерно.

– Я так и поняла, – сказала я. – Договорились.

Вернулась в дом, поставила кофе и встала у окна, это теперь оказалось моим любимым местом. Сосед генерал меня раздражал. Вот и все.

Раздражал – и именно в этом была проблема, потому что раздражают нас только те люди, на которых мы тратим свои мысли. А на Бурова я уже потратила свои мысли – и ночью, когда перекусывала проволоку в темноте с фонариком в зубах, и утром, и вот сейчас.

Я знаю таких мужчин. Я была замужем за одним из них четырнадцать лет.

Сережа был не военным, а архитектором, что в каком-то смысле даже хуже. Архитекторы убеждены, что если что-то спроектировано правильно, то так и должно быть, и никак иначе. Сережа проектировал все подряд: дома, маршруты, выходные, меня.

У него был план на каждый день, список дел на каждую неделю и концепция на пять лет вперед, в которой я занимала отведенное мне место с четкими функциями: жена, хозяйка, украшение интерьера.

Живая женщина в этот проект не вписывалась. Живая женщина могла засмеяться не вовремя, купить не то, что было в списке, завести гусей вместо газона и вообще иметь свое мнение по вопросам, по которым мнения не требовалось.

Много лет я пыталась вписаться – ради дочери, семьи, норм приличия. Потом поняла, что не хочу. С тех пор прошло шесть лет. У меня есть этот дом в Комарово, гуси, огурцы и смородина, еще удаленная работа бухгалтером. И кофе по утрам без чьего-либо плана на день. А Буров с его уставом, периметром и списками – это просто Сережа в тельняшке. Только со шрамом и без диплома архитектора.

Кофе сварился, налила, отпила.

Нет. Не совсем так. Сережа никогда не смотрел на меня так, как смотрит Буров. Сережа смотрел сквозь меня, как смотрят на стену, которую уже спроектировали и больше не обсуждают. А этот – смотрит. Прямо, тяжело, и явно злится на себя за то, что смотрит.

Это другое. Но все равно раздражает. Зазвонил телефон, Вероника, я ответила после второго гудка.

– Мам, привет! Ты живая?

– Живая. И немного злая.

– О. Что случилось?

– Сосед.

Пауза.

– Какой сосед? Ты же говорила, что Чугуновский дом пустой стоит?

– Стоял. Теперь там живет генерал в отставке с молотком, колючей проволокой и претензиями к моим гусям. Антон от него в шоке, он так и сказал мне.

Вероника засмеялась, у моей дочери был хороший смех, легкий, быстрый, совсем не мой, мой смех шумный и долгий. Это от отца, от Сережи, единственное хорошее, что он оставил.

– Погоди. Генерал? Ого-го!

– Генерал. Иван Миронович Буров. Называет меня гражданочкой. Я его – пенсионером. Мы уже третий день воюем из-за того, что мои гуси ходят на пруд через его участок.

– Мама, – Вероника помолчала, – ты перерезала его проволоку?

– Ника.

– Ты перерезала, я знаю тебя.

– Проволока мешала Антону.

– Антон – это гусь.

– Антон – это личность. И у него есть маршрут, и у его братьев.

Вероника снова засмеялась, на этот раз дольше.

– И как он? Страшный? Старый?

– Кто, Антон?

– Мама. Генерал.

Автоматически посмотрела в окно и немедленно разозлилась на себя за это.

– Совсем нет, – сказала. – Жесткий, прямолинейный, смотрит как на рапорт. Скучный, в общем.

– Высокий?