Ольга Дашкова – 100 килограмм Любочки для Тракториста (страница 3)

Мозг перестает различать выходные и будни, тело живет на кофе и дедлайнах, а желудок... желудок однажды сказал свое веское слово в виде язвы, и я три недели ела протертые супы и возненавидела все острое.

Саша тогда сказал, что язва – это психосоматика от лишнего веса. Я тогда еще не знала, что психосоматика в нашей паре – это был он сам.

Но сейчас не об этом. Сейчас была тюль, птицы, петух, солнце, утро.

И еще был сон. Который приснился под утро и который я уже почти не помнила, но что-то в нем точно было. Кто-то. Руки. Голос. Что-то теплое и очень... убедительное. Лицо не сохранилось. Совсем.

Отлично. Значит, никого конкретного. Просто абстрактный мужчина. Бывает. Особенно, когда долго нет того самого мужика.

Потянулась, хрустнула всем, чем можно, и уставилась в потолок с его знакомыми трещинами. Они не изменились, та же трещина в углу, похожая на реку на карте. В детстве я придумывала, куда она течет.

За окном было тихо, по-настоящему тихо деревенской тишиной, в которой слышно все: и как кошка идет по крыше, и как за три дома калитка скрипнула. Не московская тишина в три ночи, пропитанная чужой тревогой сквозь стены. Другая тишина.

Может, психолог была права. Может мне действительно стоило вернуться…

Именно в эту секунду счастья и покоя со стороны дороги донеслось знакомое тарахтение. Сначала я решила, что это просто трактор. Мало ли тракторов в деревне. Деревня на то и деревня, техника, сельское хозяйство, все такое.

Но тарахтение приближалось, и в нем было что-то до невозможности конкретное.

Я знаю этот звук.

Трактор проехал прямо под окном. Медленно, уверенно, как хозяин положения. Я рывком села на кровати.

Настроение изменилось со скоростью лифта в высотке: было хорошее, стало – сложное. Потому что сразу вспомнилось все: авария, расстегнутая рубашка, голый торс, кубики пресса, масло на щеке, любопытство и интерес в глазах тракториста Латышева по совместительству фермера и деревенского благодетеля.

И злость, которую я так аккуратно сложила вечером в дальний угол, немедленно развернулась и заняла все пространство.

Гештальт, значит. Закрыть. Легко сказать.

Психолог Виктория Андреевна, дама с осанкой балерины и ценником за сеанс как у хорошего стоматолога, говорила примерно следующее: «Любовь Матвеевна, вы выстроили вокруг себя защитный панцирь. Вы успешны, независимы, иронична – и совершенно закрыты. Вам нужно вернуться туда, где все началось, и разобраться с тем, что вы так и не прожили».

Я тогда подумала: что значит «не прожила»? Я прожила все. Я прожила диеты с четырнадцати лет и до язвы. Я прожила три года с мужчиной, который считал мой вес личным оскорблением. Я прожила пятнадцать лет в городе, где строила карьеру вместо того, чтобы просто жить.

Прожила. До дыр.

Но вот, приехала снова в деревню.

Накинула халат, сунула ноги в тапки и вышла на кухню и там обнаружила картину, достойную отдельного полотна.

Симон сидел на кухонном стуле на подушке, которую бабуля, судя по всему, принесла специально. Перед ним стояла тарелка с блинчиками. Он ел блинчик со сметаной. Методично, с достоинством, глядя куда-то в окно с видом пса, у которого все в жизни сложилось.

Бабуля стояла рядом и смотрела на него с нежностью.

– Бабуль?

– А, проснулась! Садись, я тебе свеженьких испеку и чайку налью.

– Он не должен есть блинчики.

– Почему? Вкусные же.

– Потому что он собака.

Бабуля посмотрела на Симона, потом на меня, потом снова на Симона.

– Ну и что. Он маленький, ему надо.

Симон облизнулся и посмотрел на меня с видом, которого только что публично поддержали в споре.

Предатель.

Села за стол, бабуля поставила передо мной чай в большой кружке с петухами, именно такой, какой умеет делать только она и блинчики. Стопку. Высокую.

– Слышала трактор? – спросила я как бы между прочим, намазывая блин сметаной.

– Это Сереженька, поди, на поле едет. Он рано встает.

Ну на-до-же! Сережа рано встает.

– Угу.

– Хозяйство – это не офис, там к девяти не приходят, там до девяти уже все сделать надо.

Намек засчитан, бабуля.

– А у него... дети есть? – спросила, глядя в кружку.

Бабуля помолчала секунду, совсем чуть-чуть, и я поняла, что она ждала именно этого вопроса с не меньшим нетерпением, чем вчерашнего.

– Нет деток, – сказала она и вздохнула с такой печалью, будто это была ее личная трагедия. – Не случилось. С Аленкой пытались, не вышло. Она потом говорила, что это все нервы и деревня, а Сереженька... он молчал. Он вообще не очень говорит про такое. Но ходят слухи, что Аленка она сама не хотела, все в город рвалась.

Я медленно переварила это вместе с блинчиком.

Нет детей. Разведен. Один. Поднимает деревню и молчит про важное.Ничего общего с тем школьным красавчиком-задирой, который горланил на всю улицу про Жирного Зайца.Или есть что-то общее. Что-то я пока не вижу.

– Бабуль, – сказала, откладывая блин. – А он вообще изменился? Как человек?

Бабуля посмотрела на меня внимательно, по-хитрому, как умеют смотреть только очень старые и очень умные женщины.

– А ты сама посмотри, – сказала она просто. – Вот и узнаешь.

Симон доллакал сметану со дна тарелки и с чувством выполненного долга спрыгнул со стула.

Да. Деревня. Лето. Гештальт. Чувствую, будет интересно.

Глава 4

После завтрака и трех блинчиков, хотела два, но бабуля смотрела так, что стало четыре, я решила, что мне нужно озеро.

Не потому что соскучилась. Просто потому что психолог говорила про корни, а озеро Круглое и было одним из самых главных корней моего детства. Тихая вода, камыши, запах тины и лета.

Там я умела думать. Там, в общем-то, я умела быть собой до того, как это стало требовать усилий.

Надела желтый сарафан с открытыми плечами и вырезом, который в прошлом году я носила в Египте и производила эффект. Широкополую шляпу, которую купила там же. Взяла пляжную сумку, покрывало, книгу с названием: «Внутренний ребенок: путь к себе» весом как полкило надежды на лучшее.

Бабуля провожала меня с крыльца.

– Губки накрасила, – констатировала она с видом человека, который давно все понял, но молчал из деликатности. – А от комаров намазалась?

– Бабуль.

– Там у озера комары – звери. Они тебя с твоими губками съедят.

– Не съедят.

– Съедят, Любочка-булочка. Вот намажься и иди.

Прицепила Симона на поводок, вышла за калитку с достоинством человека, который принял решение и не намерен его пересматривать. Репеллент остался на дома на полке.

Комары – это мои проблемы. Главное – выглядеть хорошо.

К озеру вела знакомая тропинка через березовый перелесок. Симон бежал впереди, насколько позволял поводок, обнюхивал каждый куст с таким видом, будто проводил криминалистическую экспертизу.

– Вот смотри, – говорила я ему, пока мы шли. – Вот этот куст шиповника я знаю лет двадцать пять. Он тут всегда рос. И вон та кривая береза, видишь, мы с подружкой Танькой Серовой привязывали к ней скакалку и прыгали все лето. Танька уехала в Екатеринбург, вышла замуж, трое детей. Мы иногда переписываемся в Новый год.

Симон покосился на меня.

– Не осуждай. Жизнь расставляет людей туда, куда ей нужно.