Ольга Дашкова – 100 килограмм Любочки для Тракториста (страница 2)

Калитка открылась раньше, чем я успела припарковаться. Выбежала моя бабуля, маленькая, юркая, в цветастом фартуке, с полотенцем в руке. Восемьдесят один год, а двигалась так, будто участвовала в соревнованиях по скандинавской ходьбе и рассчитывала победить.

– Любочка-булочка! – закричала она на весь переулок.– Моя булочка ненаглядная приехала!

Я поморщилась, чисто рефлекс, выработанный за тридцать два года. От бабулиных комплиментов сводило желудок.

– Бабуля, просто Люба, – сказала, выходя из машины.– Вот не надо всех этих булочек и пышечек.

– Ну Люба, ну Любочка, ну булочка моя! – она уже висела у меня на шее, пахла пирогами и мятой. – Худая совсем! Господи, кожа да кости.

На минуточку, мой вес 108 килограмм и это то он был в том месяце, сколько сейчас страшно представить, но в прошлогоднее платье я влезла, а значит жить можно.

– Бабуль.

– Ну, не худая, ладно. Зато красивая! Господи, какое платье! Где взяла? В Москве небось? Покрутись! Покажи себя! Ой, красота, ой невеста!

Я покрутилась, платье действительно было хорошее, то самое в которое я влезла – краснее в мелки1й горошек,с глубоким вырезом, облегало все то, что я давно перестала стесняться и начала использовать по назначению. Москва научила меня как минимум этому.

Бабушка смотрела на меня с таким восторгом, будто я была экспонатом на выставке достижений народного хозяйства.

– И собачка! – она немедленно переключилась на Симона, которого я выпустила из машины и он вышел с видом иностранного дипломата, впервые ступившего на территорию развивающейся страны. – Ой, какой маленький, какой рыженький! Как зовут?

– Симон.

– Симочка! Пойдем, я тебе молочка налью! Или сливок?

Симон посмотрел на меня, я пожала плечами. Он потрусил за бабушкой с достоинством пса, которому молоко в общем-то ни к чему, но отказывать неловко.

Пока они налаживали дипломатические отношения, я начала таскать чемоданы. Три штуки. Тяжелых, потому что на долго. Потому что гештальт гештальтом, а без нормальной одежды я не поеду никуда, даже в деревню.

На самом деле, конечно, поехала бы. Но пусть это останется между мной и чемоданами.

Встреча с Латышевым все никак не укладывалась в голове. Я прокручивала ее снова и снова, как неудачный рабочий звонок, который хочется переиграть. Придумывала, что надо было сказать иначе. Как войти эффектнее. Как стоять. Как смотреть.

А потом напоминала себе, что это была не встреча. Это была авария. Разница существенная и предвидеть я ее не могла.

Утешало вот что: я была хороша. Честно. Платье, прическа, маникюр – неделю назад я сделала все это для себя, но получилось, что и для него, как бы случайно, но с четким намерением. У меня шикарная машина, модная собака и достаточно толстая броня выстроенная за пятнадцать лет, чтобы не разрыдаться прямо у бампера.

А он кто? Мужик на тракторе. На старом, синем, судя по запаху, давно не мытом тракторе. Весь в масле, в пыли. Без малейшего намека на то, что пятнадцать лет куда-то делись и оставили хоть какой-нибудь след цивилизации.

Король школы. Надо же. Корона, видимо, оказалась не водостойкой.

Это было правильное, здоровое, терапевтически одобренное умозаключение. Я даже немного им гордилась собой за это. Бабушка вернулась и немедленно ухватилась за самый тяжелый чемодан.

– Бабуль, не надо, я сама!

– Я сама, я сама, – передразнила она и поволокла чемодан по дорожке с такой скоростью, что я едва поспевала. – Ты смотри, как деревня-то наша поднялась! Дорогу заасфальтировали до самого леса, магазин новый открыли, у Петровых многодетных дом перестроили. Хорошо живем!

– Вижу, – сказала, отбирая у нее чемодан. – Откуда деньги? Что за щедрые инвесторы?

– Так фермерство пошло! Люди работают, зарабатывают. Да и Сереженька помог, куда без него.

Я споткнулась на ровном месте и вопросительно посмотрела на бабулю.

– Кто помог?

– Сереженька! Ну как кто. Такой молодец, такой молодец. Дорогу пробил через район, три года добивался. Технику новую привез, работой людей обеспечил. Ферма у него знаешь какая? Загляденье! Коровы, овцы, поля засеяны. Говорят, в область уже поставляет.

Я остановилась посреди двора с чемоданом в руке.

– Подожди. Это ты про какого Сереженьку?

– Как про какого? Одноклассник твой. Латышев. Сереженька.

– Бабуль, он же тракторист.

Она посмотрела на меня с легким недоумением человека, которому объясняют что-то очевидное.

– Какой тракторист? Он на тракторе тоже умеет, он на всем умеет. Он фермер, хозяйство свое, серьезное хозяйство. Не мальчик уже, мужик настоящий. Хозяин.

Вот это по-во-рот Любочка!

Медленно поставила чемодан на землю. В голове что-то тихо перестраивалось, как мебель в комнате, которую двигают ночью. Значит, не просто тракторист, значит, хозяйство. Значит, дорогу пробил. Значит, всю деревню на себе тащит.

Бла-го-де-тель! Значит, гештальт закрыть будет не так легко, как я рассчитывала.

Это меняло картину, не полностью, но ощутимо. Образ самодовольного красавчика, скатившийся до тракториста тихо рассыпался. На его месте появлялся другой, и этот другой был, пожалуй, интереснее. И это раздражало меня значительно сильнее.

– А он... – начала я как бы между прочим, поднимая чемодан. – Один живет? Семья есть?

Бабушка оживилась, этого вопроса она ждала, кажется, с той самой минуты, как увидела мою машину в конце улицы.

– В разводе, – сообщила она с интонацией человека, который только что выложил козырного туза. – Уже года три как.

– Правда? – постаралась сказать это максимально безразлично. Получилось примерно как «правда??».

– А ты разве не знала? Он же на Аленке Парамоновой женился. Прямо как с армии вернулся, она его дождалась, так и поженились.

Армия? Батюшки, да это святой человек!

Помнила ли я Аленку Парамонову? Как же! Еще как помнила. Аленка Парамонова первая красавица и выпендрежница в школе была, дочь депутата района. Тонкая, светловолосая, с ямочками на щеках.

Короче, полная противоположность меня. Та самая, ради которой Латышев однажды принес на уроке физики полведра черемухи и положил на парту. На ее парту, разумеется. Не на мою.

Я тогда написала в дневнике: «Ненавижу черемуху». До сих пор не люблю.

– Да, что-то припоминаю, – сказала нейтрально.

– Пожили лет семь, не сложилось. Она в город уехала, говорят, замуж там снова вышла. А Сереженька здесь остался. В хозяйство ушел с головой, оно и понятно.

Мне было ничего непонятно. Но жутко интересно, что там у них не срослось.

Мы зашли в дом, пахло пирогами, деревом и немного лавандой, точно так же, как пятнадцать лет назад. Некоторые вещи умеют стоять на месте вопреки всему. Я опустила чемодан у дивана и выпрямилась.

Итак. Сергей Латышев. Разведен. Фермер. Поднимает деревню. В масле и пыли, но, судя по всему, не без смысла. Интересно, а дети у него есть? Наверно есть, как без них жить фермеру.

А ведь я думала, что все будет просто. Приехать, увидеть, убедиться, что жизнь меня вознаградила, а его – нет. Развернуться и уехать с закрытым гештальтом под мышкой.

Но жизнь, как обычно, не читала мой план.

– Любочка-булочка, – позвала бабушка из кухни. – Иди чай пить! Я пирогов напекла!

– Иду, – сказала.

И добавила тихо, только для себя:

– С черемухой, небось.

Глава 3

Проснулась и не открыла глаза.

Просто лежала и дышала. Медленно, без будильника, без мыслей про дедлайны, без ощущения, что кто-то невидимый держит меня за горло и шепчет: давай, вставай, опаздываешь, надо, должна, срочно.

Солнце грело щеку сквозь тюлевую занавеску. Где-то в листве азартно перекрикивались птицы. Во дворе у соседей прокукарекал петух, один раз, победно, как человек, который всегда прав.

Господи. Я выспалась. Не-ве-рю!

Последний раз это случилось, кажется, в карантин. В Москве я просыпалась в шесть сорок пять с ощущением, что меня всю ночь слегка пытали. Три года в рекламном агентстве на позиции креативного директора делают с человеком что-то необратимое.