Ольга Чигиринская – Ваше благородие (страница 160)

Загудела сирена. Загромыхали по трапу ботинки. Глеб поднялся на борт вместе с остатками своей роты. Нашел тихий уголок на солнце, сел на свернутый канат.

Уже несколько дней покоя ему не давал один неотвязный, призывный ритм. Он превращался в мелодию, она искала себе слов. Глеб начал жить в не очень родном ему, но радостном режиме создания песни. Он полез в карман, достал задрипанную записную книжку и ручку-фломастер, которую увел из Ретрансляционного Центра и которая прокочевала с ним по всем госпиталям. Посмотрел на строфы, записанную вчера ночью, когда в лагере военнопленных заткнулось навязчивое «Радио-Миг»:

Ах, ну почему наши дела так унылы? Как вольно дышать мы бы с тобою могли! Но где-то опять некие грозные силы Бьют по небесам из артиллерий земли…

В небе попрошайничали чайки-нищенки. На корме матюкался белый сержант, командующий погрузкой.

Ах, я бы не ждал, но торопиться не надо. Что ни говори — неба не ранишь мечом. Как ни голосит, как ни ревет канонада — Тут, сколько ни бей, все небесам нипочем.

События прошедшего месяца странным образом переплавились в строчки, и Глеб в очередной раз поразился своей вывихнутой музе: она упорно не желала иметь дело с реальным миром, переиначивая то, что он хотел изложить, на свой лад…

Ах, я бы не клял этот удел окаянный — Но ты посмотри, как выезжает на плац Он, наш командир, наш генерал безымянный — О, этот палач, этот подлец и паяц!

…Он ведь совсем не об этом хотел написать. Его воображение занимал странный человек, с которым они были знакомы в общей сложности меньше трех суток.

Брось, он ни хулы, ни похвалы недостоин. Да, он на коне, только не стоит спешить. Он не Бонапарт, он даже вовсе не воин. Он лишь человек — что же он волен решить?

Грохот убираемого трапа, грохот в клюзах. Волоча шлейф водорослей, поднимается из бутылочной зелени черный разлапистый анкер. Медленное, мощное движение огромной посудины…

Поехали!

Но вот и опять слез наших ветер не вытер, Мы побеждены, мой одинокий трубач. Ты ж невозмутим, ты горделив, как Юпитер. Что тешит тебя в этом дыму неудач?

Они возвращались на Родину. Разгромленные, разбитые, ошеломленные своим поражением и неожиданным поворотом мировой оси, колебанием твердой и понятной земли под ногами, возвращались, униженные зряшностью своих смертей и той легкостью, с которой беляки сами похерили свою победу — словно это хобби у них такое, воевать, а потом, победив, сдаваться…

Но многие возвращались задумавшимися. Брось, я никакой здесь неудачи не вижу. Будь хоть трубачом, хоть Бонапартом зовись. Я ни от кого, ни от чего не завишу. Встань, делай как я, ни от кого не завись.

Итак, песня уже была готова, структура ее была ясна, мелодия — отточена. Она была не просто песней, но диалогом. оставалось решить, кому же поставить в диалоге точку…

Глеб решил. И записал:

И, что бы ни плел, куда бы ни вел воевода — Жди, сколько воды, сколько беды утечет. Знай: все победят только лишь честь и свобода. Да, только они — все остальное не в счет.

Сеген-мишнэ Шимон Файнштейн нашел Верещагина в бойлерной.

— Вроде бы отопительный сезон уже закончился, — сказал он, вытирая мгновенно вспотевший лоб. — Товарищ, не в силах я вахту держать. Есть еще такая карикатура прошлого столетия — «Верещагин занимается самосожжением».

— Не смешно. — Артем отправил в топку еще одну пачку бумаги, поковырялся кочергой.

— Как ты тут не загнулся… — Файнштейн снова вытер пот. — Я принес тебе ксиву.

— Давай.

— Отчего умер твой унтер? Это действительно несчастный случай?

— Бестактный вопрос, Семен. Я же не спрашиваю, что сделали арабы с твоим старшим братом.

— С-сука, — лицо сеген-мишнэ напряглось. — Держи свою ксиву. Вот авиабилеты.

— Большое спасибо алуф-мишнэ Гальперину.

— Большое на здоровье.

Артем пролистнул свой паспорт, полюбовался двумя туристическими визами — австрийской и израильской. Австрийская выглядела респектабельнее.

Из паспорта выпал маленький прямоугольничек картона. Визитная карточка. Атташе по торгово-финансовым вопросам, посольство Израиля, Вена.

— А это еще что?

— Если у тебя возникнут трудности, — спокойно объяснил Файнштейн. — Появляйся. Тебе помогут.

— Какого рода трудности?

— Ну, скажем, с работой…

Прямоугольничек картона полетел в топку.

Семен вздохнул и достал из нагрудного кармана еще один, точно такой же.

— Картон «кашмир» — очень дорогой материал для растопки, — сказал он. — Это совсем не то, что ты имел в виду. Не вербовка. Тебе действительно помогут с работой, услуга за услугу. Ты сдержал свое слово. И вылетел из-за этого из армии. Должен же старый стервец Рабин компенсировать тебе твои неприятности.

— Работа не в разведке?

— Где скажешь… Совет: как только появишься, сразу скажи, что хочешь в МОССАД. Тебе тут же подыщут что-то другое.

— Ну?

— МОССАД не берет добровольцев.

— А Эли Коган?

— Вот после него и не берет.

Верещагин спрятал визитку в задний карман джинсов. Бросил в топку последнюю пачку листков, пошуровал кочергой, подождал, пока прогорит, потом выгреб золу в ведро.