Ольга Булгакова – Леди Некромант (страница 87)

Шаман ускорил свой речитатив, формула, которую он произносил, одновременно была проклятием и благословением. Шаман проклинал жертву, лишая силы, воли и чувств, и в то же время благословлял себя и своих призраков-хранителей на священное дело похищения жизни у недостойного иметь ее. Исключительно циничная формулировка ужасала тем, что шаман был совершенно уверен в собственной правоте. Я ощущала это очень ярко и точно не ошибалась.

Нож в руках шамана казался сгустком пламени. Удар — короткий вскрик и хищное, алчущее удовлетворение мага, ударившее по чувствам. Я дернулась, отлично понимая, что происходящее — всего лишь сон, навеянный разговором со знакомцем. Он описывал мне ритуалы шамана и, как мне казалось, ожесточенно, даже со скрытой злобой подчеркивал, что те, кого шаман убивал, до сих пор не получили посмертие.

С одной стороны, из-за такого отношения к смертям создавалось впечатление, что знакомец был пусть не до конца откровенен со мной, но хотя бы правдив и искренен. Разделение миров живых и мертвых он считал важным, и это роднило его с некромантами, роднило со мной. Появление общей проблемы вкупе с событиями прошедших недель подводило меня к мысли, что знакомец действительно пытался мне как-то помочь.

С другой стороны, магия шамана ужасала. Лишить живое существо настоящей смерти, сделать его бесправной и безвольной частью себя… Нет судьбы хуже! И даже во сне, наблюдая за тем, как по желобу алтарного камня из вскрытых сосудов шеи жертвы течет кровь, я боялась за Тэйку.

Знакомец подчеркнул, что мне нужно как можно дольше скрывать собственное понимание происходящего. В ином случае шаман мог выманить девочку в рощу и провести ритуал или, причиняя ей боль, все чаще и чаще захватывать контроль над ее телом и разумом. Тэйка была залогом выживания шамана, его шансом получить новую полноценную жизнь. О том, что он мог бы выпустить девочку из когтей, речь не шла, а моя подозрительность и повышенный интерес к ребенку могли спровоцировать шамана на более активные и, что пугало больше всего, необратимые действия.

Хранители обступили со всех сторон камень, пили кровь, текущую по желобу, разрывали ставшее прозрачным и перламутровым тело молодого каганатца. Шаман пошел к пока еще живым пленникам и так странно посмотрел сквозь меня, будто чувствовал мое присутствие. Я вздрогнула, холод коснулся затылка, чаще забилось сердце, а шаман все не отводил взгляд и принюхивался. Тонкие ноздри трепетали, плотно сомкнутые губы неприязненно кривились, широкие брови настороженно изогнулись.

Тепло, будто чьи-то уверенные руки, охватило меня. Я почувствовала себя защищенной, была в полной безопасности, а шаман в тот же миг потерял мой след, перестал меня ощущать. Мужчина хмыкнул, тряхнул головой и пошел к своим жертвам.

Я выдохнула с облегчением. Не представляла, как он вообще мог меня чувствовать, но во сне это казалось несущественным. Уже позже, описав во всех подробностях это видение в тетради, я задумалась о неизвестных некромантам возможностях сущностей. А тогда, оказавшись под покровом чьей-то защиты, я решила осмотреться в роще.

Хранители продолжали пир, и к жертвеннику я больше не подходила. Меня тянуло пройти по берегу. Судя по всему, действие во сне разворачивалось в начале осени, но почти идеально круглое озеро было затянуто тонкой коркой льда. Подойдя ближе, я поняла, что это не лед вовсе, а лунный свет, но в моих представлениях озеро так и осталось ледяным, наверное, потому что я прямо по воде дошла до самого центра.

Стоя там, я оглядывалась. Вокруг озера на равном расстоянии друг от друга возвышались исполинские, в три человеческих роста иссиня-черные изваяния хранителей, будто вырезанные из оникса. По рассказу знакомца я уже имела представление об истинном виде и размере тотемов. Они были значительно меньше, а сейчас казались огромными из-за того, что животные кормились.

Я запоминала, где стояли тотемы, каково было положение самых опасных хищников, решив начать с медведя и волка, а крысу оставить напоследок. Чувствуя себя под защитой оберегающего тепла, безбоязненно и даже без оглядки прошла по вотчине шамана.

Добротный дом, украшенный многочисленными усиливающими, но не охранными амулетами и рунами. Кажется, его хозяин всячески старался увеличить собственное могущество, черпал силу из всех стихий, напитывая ею свое жилище. А еще шаман либо боялся умереть, либо кичился тем, что нашел ключ к вечной жизни — я заметила несколько рунических надписей «неподвластен смерти». Надеюсь, теперь, когда он не смог найти и воспитать себе «преемника», страха перед небытием прибавилось.

Видение закончилось, меня вынесло в состояние между сном и явью, когда реальность ощущается зыбкой и удивительной разновидностью сна. Я знала, что лежу на постели, что мне хорошо и тепло, что где-то у меня за спиной чуть тлеет ночник, а свет, проходящий через матовое стекло, розоватый, уютный, ласковый. Пахло духами Эстаса, свежая мятная нотка откликалась улыбкой и не поддающейся описанию радостью.

Я расслабилась, крепче прижала к груди руку обнимавшего меня со спины Эстаса и уснула.

Глава 53

Бледная Кэйтлин к его вящему ужасу потеряла сознание. Молясь Триединой, чтобы в этот раз обморок длился недолго, Эстас подхватил жену на руки и отнес к себе в постель. Накрыв Кэйтлин одеялом, он решил разбудить Дьерфина, чтобы тот посмотрел, только ли в магическом истощении дело.

— Не уходи, — Кэйтлин пришла в себя, поймала Эстаса за руку и впервые обратилась на «ты».

— Я приведу лекаря, — пообещал он, сжав прохладные пальцы. — Я быстро.

— Не надо, — твердо сказала жена.

— А листок? Его нужно уничтожить, — напомнил он.

— Завтра.

Ее голос звучал как-то странно, глухо, будто в трансе. Впечатление усиливали краткость фраз и лишенное эмоций лицо. Изумрудные глаза сияли ярче обычного, такое бывало, если Кэйтлин работала с потоками, поэтому Эстас не стал спорить и не ослушался, когда она серьезно повторила:

— Не уходи.

Его руку она так и не выпустила, пристально наблюдала за тем, как он ложится и натягивает одеяло.

— Нужно спать, — сказала Кэйтлин, закрыла глаза, и через минуту ее дыхание стало ровным и глубоким.

Как ни удивительно, сон сморил и Эстаса. В какой-то момент ему показалось, что Кэйтлин замерзла, и он обнял ее, чтобы согреть и успокоить, а утром очень удивлялся собственной наглости, когда проснулся, все еще прижимая к себе жену.

Ей сон пошел на пользу. Она уже не была так бледна, а в свете ночника казалась исключительно красивой. Любуясь девушкой, по-прежнему держащей его за руку, хотя объятия распались, Эстас боролся с сильным искушением поцеловать Кэйтлин. Но такой порыв мог испортить хрупкие доверительные отношения, поэтому Эстас ограничился тем, что осторожным движением убрал с лица жены черный локон.

Глядя на Кэйтлин, Эстас поражался тому, что за короткое время она стала ему так дорога. Эта удивительная девушка за каких-то два месяца полностью перевернула его мир и будто заново научила дышать, видеть, чувствовать. Каждый миг в ее обществе был драгоценностью, и Эстас отчетливо понимал, что влюбился в Кэйтлин. Влюбился окончательно и бесповоротно и очень надеялся, что не безответно. Она ведь обмолвилась, что он тоже стал много для нее значить.

Оставалось только подгадать момент, чтобы ничто не омрачало настроение, и признаться. О том, как будет жить, если любовь не взаимна, Эстас старался не думать. И без того решение поговорить с Кэйтлин откровенно о чувствах казалось самым страшным испытанием в его жизни.

Кэйтлин проснулась, встретилась взглядом с мужем:

— Доброе утро, — прозвучало чуть сипло спросонок, а улыбка добавила моменту особого очарования.

— Доброе, — откликнулся он. — Вам лучше?

— Да, гораздо лучше. Простите, что я вас разбудила и выспаться не дала, — покаялась она. — Вы, наверное, переживали обо мне, раз не ушли в мою спальню.

— Вы меня не отпустили, велели остаться. Не помните?

Она покачала головой:

— Нет, но я рада, что вы остались. А листок, он еще там?

— Вы сказали, можно убрать утром.

— Тоже верно, — Кэйтлин снова улыбнулась. — Никуда он не убежит.

— Но как он там оказался?

Жена помрачнела:

— Вам не понравится ответ.

— Я постараюсь воспринять любое объяснение, если оно будет логичным, — надеясь, что не услышит обвинений Тэйки, заверил Эстас.

Кэйтлин, настоявшая на том, чтобы перейти к камину, была права. Ее подробный и обстоятельный ответ нравиться не мог никак, и обсуждать такое в постели точно не следовало.

Рассказ о шамане, долгие годы жившем в лесу недалеко от Хомлена, напоминание о том, что Тэйка сбежала из дома в последнюю ночь старого года, когда потустороннее было еще сильно. Кэйтлин передала содержание подслушанного разговора, объяснила, какая опасность грозит дочери. Беда, которую Эстас никак не мог отвести или хотя бы уменьшить…

Утешало лишь то, что жена к этому моменту уже выяснила, с чем имеет дело, и знала, как можно ему противостоять. Отчасти Эстас был Кэйтлин благодарен за то, что она поделилась выводами и подозрениями только теперь, когда уже нашла решение. Но отчасти сожалел, что жена не доверилась ему раньше, хотя и понимал, что вряд ли смог бы трезво оценить ее слова.

— Ваша астенская знакомая подчеркнула, что влиять на эмоции могут только северяне, а играть на гуцинь — только мэдлэгч, — смотревшая в глаза мужу Кэйтлин выглядела закономерно мрачной. — Шаман-северянин пытался поссорить нас с вами, чтобы в борьбе с ним я осталась без поддержки, чтобы лишилась вашего доверия. Каганатский дар Тэйки бьется с захватчиком, поэтому девочка попросила гуцинь. Инструмент подпитывает ее дар, оттого у нее появились силы спорить с шаманом.