Ольга Булгакова – Леди Некромант (страница 48)

В целом вечер прошел очень неплохо и закончился посиделками в библиотеке у елки. Аромат хвои, яркие игрушки, отблески света на гирляндах и шариках умиротворяли. В какой-то момент, открыв глаза, я увидела лицо командира неожиданно близко, дернулась.

Он крепче прижал меня к себе:

— Тихо-тихо, все хорошо, — полушепотом заверил Фонсо и положил меня на постель. — Отдыхайте. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ошеломленно выдохнула я, наблюдая, как командир выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.

Очевидно, дополнительная проповедь отца Беольда и тревога за жизнь супруги, которой было неприлично позволить умереть всего через неделю после свадьбы, пошли ему на пользу. Как иначе объяснить превращение глухого раздражения и отторжения в трогательную заботу?

Глава 30

— Нужно ей как-то намекнуть, чтоб с Вироном была осторожней. Она ж не знает, что он за каждой юбкой волочится, — Эстас досадливо покачал головой, потянулся за вишневой пастилкой.

— Прямо скажи, — пожал плечами Дьерфин. — Зачем намеки?

— Я бы сказал прямо, — вздохнул командир. — Но она все толкует превратно. Все! Скажу: «Миледи, сержант, которому вы так любезно улыбались весь вечер, — бабник. Он охотник во всем, ему важно число побед. А вы еще и знатный трофей», так она решит, я сцену ревности устраиваю.

— Ты мне описываешь какой-то исключительно странный тип мышления, — Дарл недоверчиво хмыкнул.

— Возможно, это странный тип восприятия. Не знаю, что нужно сделать, чтобы она осознавала именно тот смысл, который я в слова вкладываю.

— Думаю, ей и тебе нужно просто немного привыкнуть друг к другу, — утешил Дьерфин. — Сам посуди, после принудительной свадьбы леди Кэйтлин все время работала. Работала тяжело, на износ. Пила ядовитые зелья, спала по три часа в сутки, как мне Джози сказала. Вы почти не общались. К счастью. Ты на себя не был похож, только сейчас отходить начал.

Эстас мрачно кивнул.

— Вы с леди Кэйтлин, и я повторюсь, к счастью, незнакомы, — Дьерфин глянул на командира поверх чашки. — Будь собой. Она быстро поймет, сколько преувеличений и откровенной лжи нагородила леди Льессир за неделю пути.

Фонсо скептически хмыкнул, но возразить не успел.

— Я уверен, она разберется, — подчеркнул лекарь. — И по поводу сержанта ты зря переживаешь. Леди Кэйтлин умная девушка.

Эстас промолчал, положив в рот вишневую пастилку. Она сладко прилипла к небу и хоть немного скрашивала послевкусие прошедшего вечера. Вначале разговор в который раз пошел не так, как Фонсо рассчитывал. Потом неожиданно теплое знакомство с Вироном. Чем сержант, нахрапистый, фамильярный и лишь нахватавшийся манер за три года службы в Рысьей лапе, так понравился виконтессе, что улыбка не сходила с ее лица?

Это был вообще первый случай, когда леди улыбалась искренне, весело. И кому она улыбалась! Не мужу, ездившему в другой город за зельем, не Тэйке, не лекарю, а бабнику, засыпавшему ее пошловатыми комплиментами.

Но последняя фраза Дьерфина повернула мысли в другое, обнадеживающее русло. Виконтесса, устоявшая перед принцем Густавом, не заведет интрижку с мужланом сержантом.

Вспоминая себя две недели назад, первую реакцию на королевский приказ, Эстас Фонсо признавал, что ему очень повезло. Самые ужасные опасения не оправдались. Навязанная жена оказалась не только не беременной, но даже нетронутой. Настроена она была вполне миролюбиво, хоть и не стремилась особо к общению. Эдакая отстраненная гостья, показывающая, что она здесь ненадолго, всего на три года. И, как верно подчеркивал Артур Вирон, виконтесса была по-своему красива.

Удивительно, но до этого вечера, пока сержант не заострил на этом внимание, Эстас совершенно не видел за образом темной колдуньи и навязанной жены саму виконтессу. Какая-то избирательная слепота и зашоренность! А потом в библиотеке он все время поглядывал на засыпающую в кресле девушку и поймал себя на том, что любуется утонченностью ее черт.

Все могло быть хуже, гораздо хуже. Нужно благодарить Триединую за то, что уберегла его и его род от позора и подарила вполне осуществимую возможность наладить с навязанной женой отношения.

Первую седьмицу до дня Триединой я приходила в себя. Быстро уставала, пару раз неожиданно задремывала в библиотеке, куда командир неизменно приглашал меня после завтрака. Супруг либо вел какую-то документацию, либо занимался с Тэйкой счетом, письмом или географией.

Как мне объяснили, у девочки до пяти лет была няня. Но помощь короны одинокому отцу ограничивалась разрешением нанять и поселить на такой короткий срок няню в крепости. Даже продлить это время не позволялось, а тем более пригласить гувернантку. Поэтому воспитанием и обучением дочери Фонсо занимался сам и явно получал от этого удовольствие.

Я читала сказания и песенный сборник, в общение командира с дочерью не вмешивалась, а они со мной заговаривали исключительно редко. И каждый раз с каким-нибудь вопросом обращался ко мне именно командир. Тэйка при этом в лучшем случае не смотрела в мою сторону.

Сложилось впечатление, что посиделки в библиотеке должны были помочь Тэйке привыкнуть ко мне. Если Эстас Фонсо надеялся на это, он, судя по щитам, которые на магическом уровне создавала девочка вокруг себя и отца, просчитался.

Сборник песен варилингов порадовал текстами незнакомых мне колинд. Мэтр собирал такие обрядовые песни, с которыми традиционно ходили по домам дети в зимний день Триединой. Несколько раз мэтр встречал Новый год с моей семьей в поместье, и я с удовольствием листала его большую тетрадь с мягкой винно-красной обложкой. Мне нравилась пожелтевшая бумага, исписанная аккуратными столбцами стихов. Рядом с некоторыми учитель записал и мелодию.

Мэтр всегда говорил, что в колиндах, которые в разных уголках страны имели порой очень непохожие названия, есть своя магия. Древняя, еще языческая. Он рассказывал, раньше колядки, каланды и щедровки, как их называли в южном Итсене, пели только шаманы, чтобы слова в самом деле имели силу. Но после, с распространением веры в Триединую, в Итсене исчезли шаманы, а в колиндах перестали упоминать древних богов. Пожалуй, самой известной обрядовой песней-пожеланием в западном Итсене была «Щедра буди Триедина».

Блага тебе, дом дорогой

И для медов ковш золотой.

Чтоб хворей дом твой не познал,

Чтобы никто в долг не вогнал.

Чтоб урожай был удалой,

Чтоб каждый день пир был горой.

Чтоб сыновей целая рать,

Чтоб дочерей замуж отдать.

Щедра буди Триедина!

Колинды варилингов разительно отличались от таких хвалебных песен, зачаровывающих людей и дома на богатство. Видимо, сказывалось влияние Каганата, северных соседей и долго, очень долго сохранявшегося культа шаманов.

Колинды, а точнее каланды варилингов, были предупреждениями. «Не ходи за ворота — дух запутает тебя. А вернешься ты домой, будешь дома ты чужой» — эти строки появлялись чуть ли не в каждой третьей песне и перекликались с запретом выходить на улицу зимой после наступления темноты.

Вчитываясь в стихи, я отмечала и другие закономерности. В каландах варилингов не упоминались ни Триединая, ни языческие боги. За защитой от болезней, неудач и поражений нужно было идти к шаманам. Такой совет соответствовал духу эпохи, да и следовать ему было проще. Шаман осязаем, его реакция на просьбу видна, он творит чары прямо на глазах просящего, а до богов еще нужно достучаться.

Несколько каланд я переписала для мэтра, чтобы пополнить его коллекцию. Пока переписывала, эти песни казались запоминающимися, легкими. Но в итоге в памяти через пару дней остались вовсе не они, а лишь одна строфа из каланды, которую я для письма не выбрала.

«Смерть на поле, у реки. Смерть в лесу, в сугробе.

Смерть от вражеской руки, от кинжала годи.

Но смертям всем вопреки он всегда сильнее.

Хочешь выжить — золоти ты рога оленя.»

Погода на день Триединой выдалась замечательная. Снег, сыпавшийся последние два дня, укрыл землю, намел сугробы и сиял на солнце, сделав знакомый пейзаж совершенно сказочным. Хорошее настроение не портило даже то, что леди Россэр по своему почину с Тэйкой не разговаривала, а дочь по-прежнему сторонилась некромантки. Хоть переживаний из-за того, что виконтесса может в любой момент проклясть, стало ощутимо меньше. И то хлеб.

Положа руку на сердце, Фонсо признавал, что и у него не слишком-то получалось найти общий язык с супругой. Темы для разговора не придумывались, и Эстас переживал, что виконтесса так и будет чувствовать себя в Рысьей лапе чужой, нежеланной, отторгаемой. Чтобы хоть как-то это изменить, затеял прогулку за пределы крепости под предлогом лепки снежных баб.

Идея оказалась на удивление хорошей. Леди Россэр явно пришлась по душе детская забава. И на слишком короткие часы, за время которых на полянке появился традиционный снеговик и большая черепаха, исчезли напряженность, скованность. Разрумянившаяся на морозе девушка улыбалась, и Эстас украдкой любовался ею.

Тэйка тоже немного оттаяла и с интересом слушала рассказ виконтессы о домиках из снега, в которых живут северяне. Леди даже слепила маленькое иглу, чтобы показать, о чем говорит.

— Папа! Но это же выдумка! — возмущенно воскликнула дочь, повернулась к нему, и Эстас с горечью подумал, что ошибся.

Тэйка выглядела недовольной, даже огорченной.