Ольга Брюс – Кружева судьбы (страница 14)
– О, а вот и ваша мамка! – воскликнул он весело и дурашливо раскланялся. – Принимай, Валентина, аппарат! Махнул не глядя…
– Ну и дела! – хлопнул себя руками по бокам дед Василий. – Давно ли ты, Жгутик, в няньки заделался?
Ответить ему Валерка не успел, потому что принялся отбиваться от набросившейся на него Валентины.
– Паразит!!! Пропойца несчастный! Да ты хоть знаешь, что я от волнения чуть с ума не сошла! Кто тебе разрешил моих девчонок со двора сманивать?
– Так они сами пристали, сказали, что конфет хотят. Я и повёл их в магазин, – оправдывался Жгутик. – Ты же сама мне денег дала.
– Я тебе на водку дала! – продолжала кричать Валентина, на радость собравшейся вокруг них деревенской публике.
Жгутик увернулся от очередной оплеухи и схватил Валентину за руку:
– А я у тебя денег на водку просил? – с обидой выкрикнул он ей прямо в лицо. – Нашла алкоголика! Как помощь моя понадобилась за врачом сбегать, так ты ласковая была! «Жгутик, миленький!» – передразнил он Валентину. – А теперь я, значит, паразит и пропойца? Да если я захочу напиться, на бутылку всегда заработаю. А вот твои дети, смотрю, без конфет сидят, раз с кем попало готовы в магазин пойти…
Валентина даже опешила от такой отповеди и только хлопала ртом, как рыба, выброшенная на берег.
– Эх ты! – всё с той же обидой сказал ей напоследок Жгутик, отпустил её руку и, потрепав макушки стоявших тут же девчушек, пошёл прочь, бросив на ходу собравшейся толпе: – Расходитесь! Концерт окончен!
– Вот тебе и Жгутик, – покачал головой дед Василий. И протянул с явным уважением в голосе: – Гуса-а-ар…
***
Было уже около десяти часов вечера, когда Сотников, после обильного застолья в отделе, по поводу получения майорских звёзд, вернулся домой.
– Фаина, Фаина, Фаина, Фаина, фай-на-на… – бормотал он себе под нос слова незамысловатой песенки, привязавшейся к нему. – Ах, люблю тебя, Фаина, Фаина…
Он щёлкнул выключателем, и свет мгновенно выхватил из темноты тесную прихожую с запыленным зеркалом в тяжёлой деревянной раме.
– М-да, хорош, – Сотников провёл рукой по небритому подбородку и подмигнул своему отражению: – Ещё чуть-чуть и будем мы с тобой обмывать полкана.
Сняв туфли и пнув в сторону тапочки, Сотников подошёл к окну в гостиной и задёрнул занавески, но неловко повернулся и ударился локтем об открытую дверцу шкафа.
– Ах ты, чёрт! – выругался он и, упав на диван, окинул взглядом свою холостяцкую квартиру. – Развёл бардак, баран! Ничего, женюсь, и у меня всё тут будет идеально.
Его взгляд коснулся стен, когда-то обклеенных светлыми, а теперь выцветшими и кое-где оборванными обоями. Самую большую дыру закрывал темно-коричневый полированный шкаф-стенка, забитый стопками книг – от правовых кодексов и инструкций до детективов и классики. На верхних полках лежали газеты и журналы, которые Сотников листал, пытаясь не отставать от новостей в неспокойные годы перемен.
Потёртый диван служил ему и кроватью, и местом посиделок с редкими гостями. На журнальном столике, покрытом следами от чашек и пепла, лежали пачки сигарет «Kent» и «Rothamans», верные спутники долгих вечеров. На стенах висели плакаты с Си Си Кетч и Сандрой, а также календарь с курящей сигару шимпанзе.
– Так, надо бы что-нибудь пожрать, – хлопнул себя по коленям Сотников. – Умираю с голоду. А потом спать, спать, спать… Фаина, Фаина, Фаина, Фаина, фай-на-на…
Кухня, совсем небольшая, с потрескавшейся кафельной плиткой серого цвета и облупившимся фасадом шкафчиков, выглядела в одном стиле с остальной квартирой. На маленьком столе, покрытом клетчатой клеёнкой, стояла простая посуда: тарелка с недоеденным бутербродом, наполовину пустая банка с солёными огурцами и пустая бутылка Балтики 9.
Почесав затылок, Сотников отправил бутылку в мусорное ведро, достал несколько крупных картофелин, сполоснул их в раковине от пыли, покрывавшей кожуру, и ловко почистил подготовленные клубни. Ещё через пять минут картофельные ломтики жарились в кипящем масле, заставляя Сотникова давиться голодной слюной. Холостяцкий ужин должны были дополнить кусок варёной колбасы, банка шпрот, горбушка ржаного хлеба, натёртая чесноком и всё те же маринованные огурцы, которыми с Сотниковым поделилась старушка-соседка, которой он вчера помог донести до квартиры тяжёлые сумки.
– Кого это там принесло? – удивился Сотников, услышав настойчивый звонок в дверь. Гостей он сегодня не ждал и не хотел. Но всё-таки поднялся из-за стола, так и не успев приступить к ужину, и отправился встречать незваного гостя.
***
Ночь неслышной поступью вошла в Зарю и окутала деревню мягким бархатным покрывалом.
В садах под окнами лёгкий ветерок раскачивал ветки деревьев. Их листья шелестели, шепча друг другу и всем, кто мог их услышать, что-то о прошедшем дне, о людских заботах и радостях, об утомительной, опьяняющей деревенской работе и уютных семейных вечерах. В теплом воздухе качались и смешивались ароматы душистых трав и сладковато-прохладной мяты, а беспечный ветерок разносил их по всей деревне, впускал в открытые окна домов и заставлял спящих людей дышать глубже, наполняя их лёгкие освежающим покоем.
Люба открыла глаза и всмотрелась в темноту комнаты, с трудом узнавая окружающую её обстановку. Нет, это не её кухонька. Значит, она в большом доме, в боковушке, которую занимала Валентина. А где же она сама?
Люба села на краю постели, свесила босые ноги на пол и попыталась подняться. Нет, не так сразу. Надо аккуратнее, потихоньку. Как тогда, в больнице, где она лежала после попавшей в неё пули. Но там рядом были врачи и медсестры, а здесь и сейчас она одна.
Люба облизнула сухие губы. Очень хотелось пить. Но не звать же среди ночи Валю, ей и так достается за день. Пусть отдыхает. Люба справится и сама. Она посидела ещё немного, потом всё–таки поднялась и, осторожно ступая, заглянула в соседнюю комнату.
Валентина пристроилась на краешке кровати, потому что её дочери, разметавшись в крепком сне по всей постели, совсем не оставили ей места. Придерживаясь за стену, Люба наклонилась, подняла сползшее на пол покрывало и осторожно накинула его на Валентину. Потом тихонько вышла из комнаты.
К Шуре она заглядывать не стала и прошла сразу в кухню, достала из холодильника трёхлитровую банку с молоком, присела к столу, налила себе полкружки и медленно выпила. Там, на ферме, когда ей вдруг стало плохо, тетя Рая Герасимова тоже принесла полную кружку парного молока и потребовала:
– Пей!
– Тётя Рая, я не хочу, – попыталась возразить Люба, но женщина не стала её слушать и чуть ли не силой сунула в руки кружку.
– Пей, сказала! – потребовала она. – Во все времена молоко первым лекарством было! А ты за обедом, видать, съела что-то не то. И не удивительно, жара-то вон какая стоит.
Люба выпила и ей, действительно, стало немного легче, но потом тошнота и слабость вернулись снова.
Сейчас Любу не тошнило, но очень хотелось подышать свежим воздухом. Она вышла на крыльцо и опустилась на среднюю ступеньку, прислонившись головой к перилам. Ей вдруг вспомнилось, как много лет назад, мать, схватив её за шиворот, волокла вот по этим ступенькам. Любаша сдирала кожу с ладошек и загоняла в пальчики острые занозы, цепляясь за высохшие доски, потому что не хотела уходить из дома от братьев и сестёр к всегда строгой и молчаливой бабушке Анфисе.
– Мама, я не хочу! Я дома буду! Мама, пусти! – плакала Любаша, но Людмила не желала слушать дочь. Она оставила её у матери в Касьяновке и вернулась домой, к своей семье, навсегда забыв о существовании Любы.
А девочка, как дикий испуганный зверёк несколько дней пряталась от Анфисы, забиваясь в угол за старым облезлым шкафом. Она думала, что бабушка будет ругать и бить её, но Анфиса только вздыхала и качала головой:
– Сиди уж там, если нравится, поешь только. Я кашу сварила. Без тебя за стол не сажусь. Ну, пойдём, что ли?
Не сразу Любаша доверилась бабушке, а когда поняла, что добрее её нет никого на свете, полюбила всей душой.
– Я так скучаю по тебе, бабулечка моя… – тихо прошептала Люба и вскрикнула от страха, увидев склонившийся над ней сгусток темноты.
– Не бойся! Это я, Любань…
– Артём… – с явным облегчением выдохнула девушка. – Что ты тут делаешь?!
– Тебя караулю, – ответил он. – Вот увидел, как ты вышла на крыльцо и мигом перемахнул через забор. Не калитку же мне искать.
– Так ведь за полночь уже, почему же ты не дома? – спросила его Люба. – Спать давно пора.
– Ага, уснёшь тут, – проворчал Артём и с тревогой заглянул ей в лицо: – Что с тобой случилось? Я на ферме был, мне сказали, что тебя Васильич на подводе домой увёз. Вроде как заболела ты. Или отравилась чем.
– Не знаю, что со мной, – ответила Люба.
Артём сел с ней рядом и она, закрыв глаза, положила голову ему на плечо, с наслаждением вдыхая медовый аромат старой раскидистой липы, растущей у самой калитки.
Вокруг царили спокойствие и умиротворение. Звуки днём бурлившей жизни потихоньку стихли, уступив место ночной симфонии. Где-то неподалёку монотонно стрекотали кузнечики, убаюкивая Любу и навевая на неё сон. Квакающие в затопленной низине за лугом лягушки не нарушали общей гармонии, добавляя в неё что-то своё, волнующее и живое. Иногда слышался хруст сухой ветки, предупреждающий о ночном госте – может, то была кошка, а может хорёк или лисица, осторожно крадущаяся между деревьями. Изредка слышался ленивый лай собак – они чутко сторожили сон деревни, но ночь тут же убаюкивала их снова.