Ольга Брюс – Капкан (страница 2)

– Кто это натворил?

Несколько ребят показали на Катю и Вику, торопливо объясняя, что произошло.

– Вы! – Клавдия Ильинична перевела тяжёлый взгляд на обеих девочек. – Чтобы через пять минут здесь все блестело! Пол вымыть, столы натереть, осколки убрать. И чтобы ни одна крошка не валялась! А ты, Валетова, если ещё раз разобьёшь казённую посуду, я тебя тоже расколочу как глиняный горшок!

Катя, шмыгая носом, кивнула и поплелась за тряпкой. Вика стояла на месте, сжимая кулаки.

– Ну, а ты чего встала?! – рявкнула директор.

– Я не буду убирать, – тихо, но твёрдо сказала Вика. – Я не виновата.

Клавдия Ильинична побагровела. Она подошла к Вике, грубо схватила её за волосы, намотав их на кулак, и потащила к выходу, не слушая её криков и попыток вырваться. В глазах детей, сидевших за столами, не было сочувствия. Они привыкли. Это была их реальность.

Директор заперла Вику в темной, холодной подсобке, где пахло мышами и сыростью. Щёлкнул замок.

– Два дня посидишь, – донеслось из-за двери. – Будешь умнее. Хлеб и вода раз в день. Если будешь орать – останешься без них.

Вика сползла по стене на холодный пол, обхватила колени руками и заплакала.

***

– Вика Ты что? – Алевтина Михайловна осторожно коснулась плеча своей помощницы.

– А? Нет, ничего – встрепенулась та. – Простите

Вика разгладила складку на скатерти, уставленной изысканными яствами. На красивом блюде лежали медальоны из телятины с трюфельным соусом, в хрустальной вазе горкой возвышался салат из лобстера с манго и авокадо, а рядом, в прозрачных креманках, застыло ванильное парфе с ягодным конфи.

Но как только появились хозяева, она вышла из столовой, лишь на одно мгновение задержавшись на пороге. Матвей Вячеславович изящно орудовал ножом и вилкой, отрезая кусочек нежного мяса. Он не смотрел на неё. Он обсуждал с женой какой-то светский приём, поправляя манжету дорогой рубашки.

Неужели он не помнит? Неужели он не узнал в ней ту самую дерзкую девчонку, что плеснула ему в лицо компот? Эта мысль обожгла Викторию сильнее, чем пощёчина. В груди заныло, заскребло тупой болью. Она была готова к тому, что её унизят, обругают, выгонят, но не к тому, что её просто не заметят. Что она стала пустым местом. Что их общая, жестокая, изломанная юность, в которой они оба были ничьими, ничего для него не значит.

Она сглотнула ком, подступивший к горлу. Ещё один рубец на сердце. Их уже столько, что сердце должно было бы превратиться в изуродованную шрамами ткань. Но оно, глупое, продолжало болеть.

– Виктория, – раздался рядом с ней мягкий голос Алевтины Михайловны. – Ты сама подай чай в гостиную. И смотри, не разлей. В прошлый раз твоя предшественница оставила пятно на ковре. Мне пришлось купить новый. Ценой в три твоих зарплаты, кстати.

– Да, Алевтина Михайловна, – послушно ответила Вика, принимая тяжёлый серебряный поднос с чайным сервизом.

Она сделала всё, как надо, но, выходя из столовой, буквально ощутила спиной насмешливый взгляд Матвея. Или ей это только казалось?

Глава 2

Дни Виктории в особняке Романовых текли размеренно и монотонно, словно вода сквозь пальцы. Она вставала рано, когда за окнами ещё висела сиреневая предрассветная дымка, и первым делом шла на кухню – готовить завтрак для Альбины Геннадьевны и Матвея Вячеславовича.

Хозяйка предпочитала есть лёгкие блюда: омлет с трюфельным маслом, свежие круассаны с несолёным маслом и чашкой элитного кофе, в зависимости от настроения – по-венски, макиато или ристретто. Вика быстро научилась подстраиваться под капризный вкус женщины, хотя каждое утро ловила на себе её ледяной, оценивающий взгляд.

Матвей летом и зимой начинал свой день за час до рассвета. Он не признавал будильник – внутренние часы безошибочно поднимали его с постели в одно и то же время. В то время как его капризная жена ещё крепко спала, Матвей уже стоял у окна, разминая затёкшие после сна плечи и выбирая по погоде, что надеть на пробежку.

Одевался он быстро, без лишних церемоний: спортивные штаны, простая футболка или растянутый свитер, любимые кроссовки, кепка в дождь или ветер – ничего показного или привлекательного для посторонних глаз. Эти пробежки были его личным ритуалом, временем, когда он принадлежал только себе. Он никогда не брал с собой телефон, только наушники и мини-плеер с музыкой, которая звучала синхронно с ритмом его собственного дыхания, хрустом гравия под подошвой и звуками просыпающегося города.

Маршрут его был неизменным последние несколько лет: от ворот особняка вдоль реки на холм до старой водонапорной башни и обратно. Ровно восемь километров, ни метр больше, ни метр меньше. Бежал он ровно, без рывков, экономно расходуя силы опытного бегуна. Даже в дождь и мороз он выходил на пробежку, считая пропуск утреннего бега проявлением слабости, которой не место в его жизни. В ливень он бежал особенно сердито, сбивая ногами лужи, будто вымещая на них что-то такое, что вечно сидело у него внутри и не находило выхода.

После душа он спускался в столовую, где его уже ждал сервированный стол. Супруга посмеивалась над его привычками, называя их «простонародными», но Матвей не обращал на это никакого внимания.

Он требовал простоты и основательности. Яйца всмятку. Хлеб – ржаной, грубого помола, без всяких там семечек и отрубей. Творог – зернистый, домашний, с жирной, чуть кисловатой сметаной и крупной солью. И кусок холодной телятины или буженины, чаще оставшейся после ужина. Никаких салатов, никаких фруктовых нарезок и йогуртов – это всё он считал баловством, едой для женщин и детей.

Запивал он завтрак не кофе, а крепким, черным чаем с долькой лимона, который пил из обычной, грубовато выполненной чашки. Всё просто, грубо, по-мужски. Ел он быстро, молча, не отвлекаясь на разговоры, с той спокойной сосредоточенностью, с какой час назад преодолевал свои восемь километров. Закончив завтрак, он аккуратно складывал столовые приборы, вытирал губы льняной салфеткой и, коротко поблагодарив Алевтину и Викторию, покидал столовую, отправляясь собираться на работу.

Так начиналось каждое его утро, и эту неизменность он ценил превыше любых богатых излишеств.

В отличие от мужа, Альбина никогда не уходила, не измотав придирками и наставлениями Вику и Алевтину, которой тоже доставалось от вздорной хозяйки немало.

После завтрака начиналась уборка. Вика тщательно протирала каждую поверхность, каждую стеклянную вазу и каждую книгу в библиотеке, где всё и так сияло чистотой. Она пылесосила длинный ворс ковров, вычищала невидимые глазу пылинки из складок дизайнерской мебели. Вика привыкла к запаху дорогой полироли и моющих средств ещё в доме мужа, где тоже не сидела без дела, и потому быстро и легко справлялась со своими обязанностями. Алевтина Михайловна, пожилая экономка с добрым сердцем, часто хвалила Вику, и никогда не ругала, а вот Альбина, застав девушку за работой, только коротко бросала ей, презрительно дрогнув пухлыми губами: «Хорошо, Виктория. Продолжайте».

Самым сложным для Вики было находиться рядом с Матвеем. Он возвращался вечером, незадолго до ужина. Высокий, широкоплечий, накачанный, он носил строгие чёрные костюмы или простые рубашки, подчёркивающие рельеф мышц. В его тёмных волосах всегда как будто путался ветер, а в зелёных глазах застыла непроницаемая серьёзность.

Каждый раз, когда Вика слышала звук замка входной двери, её сердце замирало. Она прятала руки за спину, вытирая их о фартук, и старалась вести себя спокойно и холодно. Но Матвей проходил мимо неё, едва кивая:

– Добрый вечер.

Только и всего. Ни взгляда, ни намёка на узнавание. Он снимал пиджак, вешал его на вешалку в прихожей и исчезал либо в кабинете, либо в своей комнате. Вика смотрела ему вслед, и в груди разрасталась тупая, ноющая боль.

Ей хотелось крикнуть: «Матвей! Это же я, Вика! Ты не мог забыть меня! Почему ты ведёшь себя так, будто видишь впервые?»

Но язык словно прирастал к нёбу, а ноги становились ватными. Она боялась. Боялась, что он действительно не помнит. Или, что ещё хуже, помнит, но нарочно делает вид, что не узнаёт. Этот страх был холодным, как туман. Вика просто продолжала смотреть на него, ловя каждое его движение, каждый жест, и тихо страдала от непонимания, что же всё-таки между ними происходит.

***

Но ещё большее волнение охватывало Вику, когда ей удавалось в обед отпроситься у Алевтины Михайловны на часик, пока хозяев нет дома. Тогда она мчалась туда, где тяжёлыми воротами скрывался особняк Аксёновых, но никогда не заходила внутрь и только приникала лицом к металлическим прутьям забора там, где ветви разросшихся кустарников сплетались в густой зелёный шатёр.

Няня выходила с Ярославом на прогулку всегда в одно и то же время – в половине второго. И Вика стояла, вцепившись пальцами в гладкие прутья забора, и смотрела, как Ярослав тянет руки к няне и раскачивается на качелях.

Однажды няня что-то ласково сказала ему, рассмеялась и поцеловала в макушку. А Вика почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердце сжалось в тугой, болезненный комок, в горле встал горестный спазм. Она закрыла рот ладонью, чтобы не всхлипнуть слишком громко, и прижалась спиной к холодной стене забора. Слёзы потекли по её щекам, горячие и солёные. Она хотела кинуться вперёд, прорваться через калитку, упасть на колени и прижать сына к себе, вдыхать запах его волос, целовать крошечные пальчики. Хотела крикнуть: «Я здесь, Ярослав! Никому не верь! Я твоя мама!»