Ольга Борисова – Как жить с пограничным расстройством. Путешествие во тьме (страница 3)
У пограничных клиентов такая история сплошь и рядом. Около 70 % пациентов жалуются, что в детстве страдали разными болями, особенно головными, проблемами с давлением и даже эпилепсией без эпилепсии. Поэтому если у вас или вашего ребёнка были такие «загадочные» проблемы со здоровьем, которые не мог объяснить ни один врач (или объяснял очень пространными причинами типа несуществующей вегето-сосудистой дистонии), пройдите исследование и со стороны психиатрии.
Отложив больничную карточку, я озираюсь в поиске новых зацепок. Мой взгляд падает на старую записную книжку с бахромой алфавита сбоку – именно такими мы пользовались раньше, когда ещё не было мобильных телефонов.
Записная книжка. Окружение
В книжке много разных имён. Какие-то из них записаны без пояснений, а некоторые – в несколько слов: «Тётя Аня», «Одноклассница Оля», «Мама одноклассницы Юлия Валерьевна». Передо мной калейдоскоп социальных контактов, среда, в которой вырос обитатель этого тёмного пространства. И все эти люди, безусловно, на него влияли. То, какие отношения формируются у нас с родственниками, друзьями, одноклассниками, напрямую воздействует на нашу психику. Я говорю в том числе и про типы привязанности, о которых сегодня часто пишут в блогах по психологии.
Обычно все говорят только о трёх типах привязанности: избегающей, тревожной и надёжной. На самом деле видов гораздо больше, и чаще всего они работают в сочетании друг с другом.
Вот что ещё важно понимать: редко случается так, что у человека сформировался только один стиль привязанности. С каждым значимым взрослым в детстве мы выстраиваем разные связи. Это важно и необходимо с точки зрения эволюции и многогранности человеческого опыта.
Представьте себе ситуацию: человека похитили преступники, и во взаимодействии с ними он ведёт себя как обладатель надёжного типа привязанности. Доверяет, не врёт. Очевидно, что такая стратегия ни к чему хорошему не приведёт. Именно поэтому надёжный тип привязанности – ни «единственный правильный». Нам важно получать разные опыты.
Тем не менее для построения доверительных и крепких отношений – например, с партнёром – опыт надёжных отношений в детстве получить действительно важно.
Но иногда так случается, что такого опыта у ребёнка нет. Он сталкивается с холодным или отсутствующим родителем, буллингом одноклассников, равнодушием окружающих, и учится не доверять этому миру. Допустим, у него формируется тревожный тип привязанности. И это тоже может заложить первые кирпичики в фундамент будущего расстройства. Не просто так самый большой страх людей с ПРЛ – быть брошенными. Ведь они часто испытывали это в детстве!
Я перевожу взгляд в угол комнаты и вижу мутные зелёные бутылки из-под дешёвого алкоголя. Кажется, в нашей истории ребёнок не получал нужного внимания значимых взрослых из-за их зависимости. Но иногда родители отсутствуют и по куда более социально приемлемым причинам: например, из-за трудоголизма.
Часто родители недооценивают то, какую травму их постоянное отсутствие дома и зацикленность на работе могут нанести ребёнку. Родителю кажется – но ведь я всё делал ради детей, как они могут быть такими неблагодарными и ещё в чём-то меня обвинять!
Но для ребёнка внимание взрослого, услышанность и качественное время вместе стоит гораздо дороже, чем новые игрушки и материальные радости. Представьте это как пирамиду потребностей: внимание от родителя будет в самом основании, а всё остальное – выше.
Очень часто ко мне на консультации приходят взрослые дети из многодетных семей. В таких семьях старшие часто выполняют роль родителя для младших, оказываются забыты родителями, не получают должного внимания от значимых взрослых. Даже если семья абсолютно благополучная!
И тогда в ребёнке тоже зарождается глубинное чувство отверженности. Сначала это крошечная назойливая точечка, но со временем она может превратиться в чёрную непроглядную дыру «размером с Бога», как говорят некоторые мои клиенты.
Такие назойливые точечки могут возникать в сердце детей и от вещей, которые многим родителям кажутся безобидными. Например, из разговоров матери с отцом, подругами, бабушками, другими родственниками. Все вы видели такие сцены – за бутылкой чего-нибудь алкогольного чуть выпившие взрослые говорят о совсем недетских вещах рядом с детьми, отмахиваясь, что те ещё ничего не понимают. Допустим, с досадой обсуждают, как не думали головой, когда заводили детей так рано.
Бывает и так, что матери буквально терапевтируются за счёт своих детей, высказывая им в лицо очень тяжёлые вещи. «Я ненавидела твоего отца, а тебя родила, потому что деваться было некуда». Матери невдомёк, что такими словами она не вызывает у ребёнка сочувствия, которого так ищет, а селит в нём внутреннее убеждение, что он никому не нужен и только мешает. И это вовсе не проходящее чувство. Оно способно, словно бацилла, поселиться внутри всерьёз и надолго.
Какое-то время я ещё листаю записные книжки, вглядываясь в имена и номера телефонов неизвестных мне людей. Мои глаза уже привыкли к темноте, она узнаваема и понятна мне. Я много раз спускалась сюда вместе со своими клиентами, а теперь исследую её для вас. И сейчас у меня ёкает сердце – как и всегда, когда я дохожу до этой части коридора.
Старые рисунки. Истории травмы
Я вижу пугающие детские рисунки, где на бумаге оживают страшные сцены из ночных кошмаров, и набухшие от лихорадочного письма подростковые дневники. Мне не нужно туда заглядывать – я и так знаю, что внутри.
Каждый раз, когда я работаю с пограничными пациентами, мы погружаемся в эти истории. Многолетние издевательства, избиения, зависимости, сексуальное насилие, смерть, болезни… Это те вещи, которые в детстве приходится переживать многим пограничникам, и, конечно, они в огромной степени влияют на развитие расстройства.
Сколько таких историй я бы ни услышала – у меня всегда кровь стынет в жилах от той боли, которую моим пациентам приходилось переживать в детстве. И речь не только про страшные сцены насилия. Мы почему-то привыкли воспринимать всерьёз именно такие истории, закрывая глаза на бытовое насилие – например, битьё ремнём. Более того, это наказание всё ещё считается приемлемым во многих семьях. Но такое насилие точно так же влияет на психику ребёнка, как и любое другое.
Одна моя пациентка пять лет не могла справиться с отвержением молодого человека, которого она встретила во время отдыха на море. Парень наобещал с три короба, а потом она узнала, что возлюбленный скоро женится. И девушка пять лет жила только мыслями о том, что же
Такое обращение сформировало у неё глубинное убеждение: «Если я совершаю ошибку, меня накажут, я недостойна любви». Страх быть «неправильной», сделать что-то не так стал частью её личности. Именно поэтому, оказавшись в ситуации эмоционального отвержения, она не смогла увидеть вину другого человека. Подобно ребёнку на табуретке, она вновь ощутила себя беспомощной и виноватой – даже если наказание было незаслуженным.
А с психологическими травмами и ПРЛ получается интересная картина. С одной стороны, наследуемость пограничного расстройства личности оценивается в 40–60 %. В то же время около 70 % людей, страдающих пограничным расстройством личности, пережили какую-либо форму детской травмы: сексуальное, физическое или эмоциональное насилие.
Помните, как чуть ранее мы говорили о структурных изменениях в мозге пограничных людей? Так вот, учёные пока не смогли выяснить, являются ли они причиной ПРЛ или следствием ранней травмы. Однако хронически повышенный кортизол, например, позволяет нам строить некоторые гипотезы.
Как мы уже видели, кортизол выделяется в ответ на стресс. Так, можно предположить, что экстремальный стресс, переживаемый в детстве и в течение длительного времени – например, если родители пьют, применяют вербальное и физическое насилие, – может привести к ненормальным уровням выработки этого гормона.
Эту же теорию подтверждает и тот факт, что кортизол способен разрушать миндалевидное тело и гиппокамп – отсюда и атрофия. Поэтому вполне справедливо сказать, что пограничный мозг – это мозг, изношенный ранней травмой. И она, судя по всему, способна влиять на развитие расстройства не меньше, чем генетика.
Впрочем, сегодня появляются научные работы, которые говорят и об обратном. В 2022 году учёные из Американской психологической ассоциации провели исследование[7]: основной целью было проверить, ведёт ли детская травма (эмоциональное насилие, физическое насилие, сексуальное насилие и наблюдение за насилием) к развитию черт ПРЛ. Для этого учёные проанализировали данные 2808 близнецов в возрасте от 17 до 23 лет. И оказалось, что ассоциация между детской травмой и чертами ПРЛ объясняются общими генетическими влияниями. Вот как поясняют свои выводы учёные: