Ольга Болгова – Триктрак (страница 52)
Я читала и перечитывала это удивительное письмо, пришедшее из прошлого. Нелегко было вникать его в стиль и разбирать рукописные строки, хотя Томас Каллиган имел ровный и чёткий почерк. Джеймс дал мне это письмо на следующее утро, когда мы устроились в гостиной после завтрака. Он выглядел намного лучше, чем вчера, видимо, помогли родные стены. Я же тихо переживала из-за отсутствия косметички и прочих необходимых утром вещей.
— Это мой прапрадед, отец моей прабабушки, — сказал Джеймс, когда я дочитала письмо.
— Той, что надела брошь, нарушив предупреждение?
— Да, той самой. Томас умер в тринадцатом году, в октябре, от сердечного приступа. Я ничего не знал о существовании этого завещания. Никто никогда о нём не упоминал.
— А миссис Клей, как она узнала?
— Мачеха… Доротея Клей была когда-то весьма умной и любознательной женщиной, — сказал Монтгомери. — Всегда хотела знать обо всех и обо всём. Впрочем, совсем неплохо, что она нашла это письмо. Но вот тайник найти не смогла.
— А Раскин… он, какое он отношение имеет к вашей мачехе? Почему она рассказала ему?
— Кадди… — мрачно пробормотал Джеймс. — Он же её родственник, дальний. На острове все друг другу родственники. Но я не могу себе простить, что вы, Асья, оказались в такой ситуации. Расскажите, что было с вами. Если, конечно, это не слишком неприятно для вас.
Он был сама вежливость, сама учтивость, само сочувствие.
— Когда никто не встретил меня в Гатвике, я села на автобус, приехала очень поздно, дверь дома была не заперта… — начала я, стараясь быть краткой, но и не упускать детали. Когда закончила свой рассказ, Джеймс долго молчал, то ли переживал, то ли что-то обдумывал. Или растерял слова от неловкости положения.
— Как всё случилось с вами? — спросила я.
— Со мной? О, это было ужасно! Я уже собирался выехать в Гатвик встречать вас, как появилась эта Хоуп. Сказала, что она сиделка моей мачехи и приехала по её поручению — та просит срочно приехать. Я впустил её в дом, объяснил, что смогу быть в Истборне лишь на следующий день, а что дальше… плохо помню. Пока я объяснялся с нею, в дом вошел её подручный, мне сунули в лицо платок, видимо, с хлороформом. Очнулся в подвале собственного магазина. И привезли меня туда на моей собственной машине!
Я не стала расспрашивать его о том, что происходило с ним в подвале, решив, что эти воспоминания слишком тяжелы. Меня пугало предстоящее объяснение на тему наших дальнейших отношений или отсутствия таковых. Я изначально сделала ошибку, приехав к человеку, который мне нравился, но не вызывал желания жить рядом с ним. Поддалась заманчивой перспективе попытаться изменить свою жизнь за пределами родной страны, вкусить от сладкого английского пирога, который на поверку оказался горьковатым. Хотя, не случись всей этой фантастической истории, возможно, было бы по-другому, позитивно. Но сослагательное наклонение имеет коварство перекидывать события туда, где всё происходит иначе.
— На этом портрете… — я махнула рукой в сторону рыжего джентльмена в кружевном воротнике, хранителя семейной ценности, — изображен ваш предок?
— Это? Да, прапрапра… дед, — кивнул Монтгомери и добавил: — Я понимаю, что вам может быть не по себе — приехали в… гости, а здесь такое… Но вы словно судьбой мне посланы, в столь трудный час.
«Сейчас ещё скажет, что я его ангел-хранитель», — подумалось мне.
К счастью, не сказал.
— Пообедаем в городе? — продолжил он. — Куда бы вам хотелось? Машина и водитель в вашем распоряжении!
Используя все подходящие к ситуации эпитеты, какие удалось вспомнить, бросилась убеждать его, что ему рано разъезжать по городу, следует принять лекарство и прилечь отдохнуть. А я тем временем съезжу в гостиницу на автобусе. В конце концов Джеймс согласился, вероятно, не выдержав моего дурного английского.
Некоторое время спустя открыла дверь своего номера в гостинице, скинула пальто и сапоги, рухнула в кресло и просидела так с полчаса, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Затем выпила таблетку и, отправившись в ванную, попыталась разглядеть состояние наклейки на голове. Боль в ушибленном месте прошла, но срывать пластырь я побоялась. Забралась под душ, использовав весь флакончик пахучего геля, и чистая, и душистая, завернутая в толстое гостиничное полотенце, снова села в кресло — сохнуть и размышлять.
Итак, все, или почти все, тайны раскрыты, преступники пойманы, Джеймс Монтгомери спасен, оказавшись обладателем сокровища национального значения. А я всё-таки сыграла позитивную роль, невольно став помехой на пути злоумышленников. Поставив фоном эту успокоительную мысль, я приняла первое решение: объяснить Джеймсу, что мой приезд был ошибкой, обосновав это чем угодно — тоской по родине, несовместимостью, недостаточностью одной симпатии, чтобы строить совместную жизнь и так далее. Логично подступила мысль, что он, возможно, хочет сообщить мне то же самое — что я ему не подхожу и так далее. Такой расклад сразу облегчил бы задачу, точнее, свел бы её к нулю. Но я тотчас поймала себя на мысли, что, если бы так случилось, мне было бы обидно, немножко. Бабское свойство — собака на сене. А Джеймс — богатый жених, и как бы было хорошо пожить хоть немного, не задумываясь о средствах к существованию. Циничная мысль о богатстве Джеймса потянула за собой нервное хихиканье над собой и необходимость подсчитать свои ресурсы. Если не менять билет, то до отъезда остаётся чуть больше недели, и больше половины моих наличных уйдет на оплату гостиничного номера. Есть ещё кредитка, которая, возможно, сработает, а, возможно, и нет. В крайнем случае рискну попроситься к миссис Боу сделать уборку или… займу у инспектора Нейтана. Мне вдруг стало весело, словно девчонке, пускающейся в неведомое, но желанное путешествие. Может быть, перед отъездом, даже удастся съездить в Лондон, пройтись по Уайт Холлу и Трафальгарской площади, взглянуть на здания Парламента, Тауэр и Вестминстерское аббатство, на Эроса, что стреляет из лука на Пикадилли, на… Я одернула себя, тормознув неуместные в сложившейся ситуации мечты. Сейчас нужно собраться перед разговором с Джеймсом, а прочее — потом. «Прочее» было смутно, глупо, наивно, и его следовало принять, как овеянную романтикой и моим воображением историю. Но я не смогла остановиться и начала перебирать в памяти встречи с суровым инспектором Питером Нейтаном. Вот я засыпаю в его автомобиле на пути из Истборна, и он несёт меня на руках в свой дом. Впрочем, последнего я не помнила, и это придавало моменту еще большую пикантность. Вот мы завтракаем вместе в его доме и обедаем в рыбной харчевне на берегу. Вот он приходит сюда, в этот номер. Я огляделась, впав в легкую панику, словно инспектор мог материализоваться, обнаружив меня в неглиже. Ах, да что там, это было бы… забавно. Вот мы играем с ним в нарды, и я постоянно проигрываю…
Я отказываюсь от Джеймса не только из-за понимания, что не могу и не хочу жить с ним, я отказываюсь от него из-за эфемерной влюблённости, да-да, влюблённости в полицейского инспектора Питера Нейтана, которому я, разумеется, совершенно безразлична. Ну что ж, не в первый раз… Мне не везёт ни в любви, ни в триктраке. Кстати, у него так и остались мои нарды, следовательно, имеется шанс встретиться с ним ещё раз.
Стрелки часов приближались к двум, когда я начала собираться. Нужно отправить письмо дочери, да и просто прогуляться по улице, чтобы прийти к Джеймсу с более-менее свежей головой. Оделась тщательно, перебрав весь имеющийся гардероб. Остановилась на строгой паре — серая юбка-джерси длиной чуть ниже колен и трикотажный блузон лилового оттенка, удачно скрадывающий полноту. Испорченную раной прическу прикрыла шарфом, постаравшись завязать его более-менее затейливо. Когда застегивала молнию на левом сапоге, зазвенел телефон. Допрыгала до стола на одной ноге — дежурная сообщила, что меня вызывают. Спустилась на ресепшен, в трубке звучал мужской голос. Переспросив пару раз, поняла, что звонит сержант Уиллоби. Он напомнил, что требуются мои показания по делу Монтгомери, и меня ждут в полицейском участке по адресу, который он старательно продиктовал мне пару раз.
— Приеду сегодня, — пообещала я.
Сержант распрощался и повесил трубку, а я, вернувшись в номер, чуть не запела во весь голос, словно меня пригласили не на допрос-беседу, а на свидание. Суматошно пометавшись — в ванную комнату, к зеркалу, к окну, снова в ванную — рухнула в кресло и несколько минут сидела, охлаждённая внезапной мыслью, что, возможно, разговаривать со мной будет вовсе не инспектор Нейтан, а тот или иной сержант, поэтому радости и волнения мои более чем напрасны. Вполне вероятно, что старший инспектор не обязан присутствовать при столь формальной процедуре, когда дело уже закончено. Так или иначе, но нужно было ехать. Спустившись в приемную, расспросила, как добраться до места, и вышла на свет божий, зажмурившись от нежданного солнца, что блестело в прорехе меж лохматых туч. Итак, налево по Певенси Роуд, пять минут ходьбы до Площади Воина, а оттуда еще десять по Магдален Роуд. Спустилась с крыльца, повернула налево и зашагала вперед, мысленно составляя текст своих показаний. Хорошо бы не допустить слишком много ошибок. Я так увлеклась своими раздумьями, что не сразу заметила знакомый тёмно-серый Мини Купер, тормознувший возле меня. Инспектор Нейтан опустил стекло.