Ольга Болгова – Триктрак (страница 37)
Я замолчала, потрясенная давно витающей, но отгоняемой прочь мыслью.
— Может быть, это пустые страхи, и он просто прячется от меня, испугавшись, что я что-то потребую от него.
Неужели я сказала это вслух, мужчине, инспектору полиции?
— Пустые страхи, а все остальное — просто игра воображения… — повторила я.
— А как же ночной злоумышленник, разбитое стекло, Раскин, миссис Клей, и запертая дверь кабинета? — Нейтан аккуратно перечислил все невзгоды, явно наслаждаясь моим признанием собственной несостоятельности. Я подхватила эстафетную палочку:
— Ночью в дом мог прийти сам Монтгомери, а я в темноте не поняла. Дверь могла быть неплотно закрыта, и стекло разбилось от удара. А Раскин… он просто приехал к своему школьному приятелю.
Я замолчала, глядя на инспектора, обмирая от стыда из-за признания, что всё это время морочила английской полиции голову. Я ведь осознанно гнала эту версию прочь от себя, боясь унижения.
— Любопытно… — сказал инспектор.
— Можно заказать ещё кофе? — попросила я, не найдя более слов.
Мелкими глоточками расправляясь с капучино, я чувствовала, как от избытка кофеина меня уносит куда-то ввысь. Нейтан же, повторив свою мысль, что своим появлением я кому-то помешала, развил её в направлении злого умысла некого мистера Икс — им мог быть как Монтгомери, так и другие лица, появившиеся на сцене или еще находящиеся за кулисами. Он так и сказал, «находящиеся за кулисами», и я чуть было не спросила, любит ли он театр,
Когда он дошёл до сегодняшних событий, я едва не хлопнула себя ладонью по лбу.
— Простите меня, позабыла!
— Что? — насторожился Нейтан.
— У меня с собой были нарды, триктрак, backgammon…
— Вackgammon? — переспросил он. — О чем это вы, Анастасиа?
— Когда я поехала сюда, то взяла с собой игру, шкатулку с нардами. Хотела подарить Джеймсу, — соврала я, не в силах объяснить, какого чёрта потащила с собой эту вещь.
Нейтан смотрел на меня, нахмурив лоб. Не такой уж он непроницаемый, этот английский полицейский.
— Они пропали…
— Как? Когда?
«Наверное, подумал: очередной заскок русской дамочки», — решила я, но, собравшись с духом — языковая практика зашкаливала все возможные пределы, — принялась объяснять, как собирала вещи, как достала нарды и, вернувшись за чемоданом, не обнаружила их там, куда положила.
— Вы уверены, Анастасиа?
Он с таким старанием произносил мое имя с ударением на третье А, что я каждый раз внутренне ахала, в хорошем смысле.
— Я искала повсюду в комнате. Коробка не могла испариться.
Инспектор пригладил негустую шевелюру и посмотрел на меня испытующе, как педагог-наставник на нерадивую ученицу.
— Что это были за нарды?
— Старинные, не то, чтобы очень, я их указала в декларации, как личную вещь.
Он кивнул.
— Если ваши нарды действительно пропали… посмотрим…
— Пропали! — упрямо подтвердила я.
Ждала продолжения, а он спросил вдруг, нравится ли мне в Англии, тотчас хмыкнул, видимо, сообразив, что вопрос в текущем контексте прозвучал нелепо.
— Мне нравится, — сказала я. — Нравится этот ресторан и море, и чайки, и старые церкви, и даже… дома.
Он кивнул.
— Простите, не очень верный вопрос.
— Нет, почему, очень хороший вопрос, — засуетилась я.
Мы расплатились — точнее, расплатился он, а я лишь паниковала, решая, как возместить его расходы — и вышли на улицу. Предчувствие сумерек окрасило городской и морской пейзаж в легкую берлинскую лазурь. Усилился ветер, сморщив, измяв морскую гладь. Я не сразу почувствовала холод — обильный ланч и волнение согревали.
— Отвезу вас, если не возражаете, в небольшую гостиницу, она недалеко отсюда. И цены там умеренные, — предложил Нейтан.
Разумеется, я не стала возражать, но и бурно благодарить не смогла. Я была смущена и очень.
Глава 15. Ленинград. Пари
Лечение царапин и моральных увечий на узких скрипучих кроватях в случайно пустых комнатах, где гремит музыка из-за стены, и порывы обрываются стуком не той двери, хотя уже почти всё равно, что было и что будет.
Из отделения милиции Заходского в институт прислали уведомление о «задержании студентов факультета «Мосты и тоннели» Акулова Леонида и Зверевой Анастасии». Благо, что декан был суров и взрывоопасен лишь снаружи, но внутри — добр, как Карлсон, а комсорг потока, близкий приятель Лёни, — разумен и не лишён чувства юмора, что скорее являлось исключением, чем правилом. Примером правила был комсорг группы, природный карьерист, начисто лишённый вышеуказанных качеств. Он попытался провести собрание на полном серьёзе, но, не найдя поддержки среди вверенных ему комсомольцев, стушевался и, не желая отрываться от коллектива, проголосовал за замечание без занесения в личное дело. Ася, оказавшись центром внимания, да ещё и по такой скользкой причине, не умерла со стыда лишь потому, что присутствующий на собрании наглец Лёня строил ей глазки и гримасы, отчего она едва сдерживала смех. В целом разборки ограничились этим фарсовым собранием и вызовом в кабинет главы факультета, где на головы несчастных-счастливых влюблённых обрушился словопад добряка декана. Высказав всё положенное, он отпустил их с миром, с пожеланием учиться, учиться и учиться, как завещал… короче, далее по всем известному тексту.
Приключение в Заходском и его последствия окончательно прорвали плотину Асиной сдержанности, и она утонула в Акулове, как в омуте. Тонуть — опасно для жизни, следовательно, Ася подвергалась ежеминутной опасности, будучи безоглядно влюблённой и сосредоточенной на одном человеке. Внешняя жизнь, тем не менее, тащила одеяло на себя — нужно было сдавать сессию, чтобы перебраться на следующий, последний курс; вечный финансовый крах вынуждал подрабатывать. Потайные рок-концерты и вечеринки не отпускали Леню, а Ася упорно пыталась вытащить его в театр, осуществляя свое вечное подспудное желание войти в зал не в гордом одиночестве, урвав лишний билетик и сгорая от любви к актёру на сцене, а под руку со своим собственным кавалером — она всегда с завистью смотрела на такие пары. Ася выстояла очередную ночную очередь театралов, со списками и утренней зарей над Владимирским проспектом, и удачливо приобрела два билета на хорошие места в театр Ленсовета, на знаменитую «Дульсинею Тобосскую». Лёня в долгу не остался и козырнул билетами на концерт «Машины времени» в «Юбилейном», первый публичный в Ленинграде. «Дульсинея» потрясла Асю, но не слишком затронула Лёню. «Машина времени» была великолепна, хотя группе досталось второе отделение — первое было идеологично заполнено выступлением танцевального ансамбля, и заждавшиеся фанаты забросали бы ни в чём неповинных танцоров гнилыми помидорами, если бы таковые имелись у них в распоряжении. Но помидоров, ни гнилых, ни здоровых, в продаже не наблюдалось совсем, а у поклонников русского рока имелось терпение, взращённое ещё их отцами, хоть и по иным поводам.
Так пришло лето, а с ним и испытания на прочность. Лёня собрался в стройотряд, что отправлялся на БАМ, на строительство широко известного Северо-Муйского тоннеля. Асю в отряд не зачислили, несмотря на ходатайство Акулова. Девушек брали всего четверых, на роли поварих, и все четыре, кроме наличия протекции, должны были уметь готовить, дабы не погубить дрянной кухней желудки парней. Асе такое испытание было не по плечу, а другие соискательницы оказались вне конкуренции. Одной из них оказалась Лариса. Сказать, что это беспокоило Асю, значило просто промолчать. Ночами, а часто и днями, ей мерещилась сцена, каковую она когда-то наблюдала, явившись в неурочное время в свою комнату. Лёня принадлежал ей душой и телом — думать так было слишком смело, думать иначе — невыносимо, а там, в Сибири, в простоте и свободе общего жилья разве можно устоять против Ларисиных прелестей, да и будет ли он пытаться устоять? Мысли эти терзали Асю, а подруга Лёля, изо всех сил стараясь не подливать масла в огонь, волей-неволей делала это, разумеется, из благих намерений, которыми, как известно, выложена дорога не в лучшее место.
Однажды солнечным днем, когда бешено цвела сирень за окном, а предпоследний экзамен был почти успешно сдан, пришла Лариса. Ася сидела на кровати, по-турецки подвернув под себя ноги, и в очередной раз рассматривала странный подарок загадочного Лёниного дяди, Владлена Феликсовича: старинные нарды в коробке, обтянутой потёртой, хранившей аромат древности кожей, терракотового оттенка, с вытисненным словом: Backgammon. Под крышкой — красное бархатное поле, расчерченное длинными узкими белыми и чёрными треугольниками; чёрная и белая полосы аккуратно уложенных в узкий паз шашек. В уголке, в маленьком отделении, хранились три кубика, выточенные из настоящей слоновой кости. Когда Ася, заглянув в пакет, переданный ей Владленом, увидела эту коробку, то ахнула от удивления и восхищения. Она заторопилась было ехать в Заходское, чтобы вернуть слишком дорогой подарок, решив, что Владлен что-то перепутал, но Лёня остановил её: «Пусть у тебя хранится. Раз дядька тебе отдал, значит, считает, что так надо. С ним спорить — пустое дело. Считай, отблагодарил за то, что спасли его вещи, ну и за твой моральный ущерб». «Но он же меня совсем не знает, — возразила Ася. — Как я могу принять такой дорогой подарок?» «Не переживай, — в своей обычной манере ответил Лёня, целуя её, — Если очень захочешь, вернешь».