Ольга Болгова – Триктрак (страница 21)
Девушки раскраснелись и одурели от свежего воздуха, устали от впечатлений и изрядно проголодались. После парка зашли в гастроном, купили бутылку сухого вина ркацители. Татьяна жила с бабушкой в маленькой уютной двухкомнатной хрущёвке, в доме, окружённом клёнами. Ели душистый наваристый борщ, запивали вином, болтали, сетовали, что так сильно запущены дворец и парки, делились институтскими новостями и сплетнями. Разговорчивая Татьяна была зациклена на расставании с любимым, волей-неволей любую тему разговора сводя к его достоинствам и недостаткам, и вздохам о разлуке. Ася задумалась о своем, выпала из беседы, отвечала невпопад, попала под выстрел Лёлиной шутки, взяла себя в руки, собралась вступить в разговор и услышала:
— … я тогда встречалась с Лёнчиком Акуловым, он…
Лёля булькнула, сделав квадратные глаза, но напрасно — знаки достигли не адресата, а противную сторону. Ася уставилась на Татьяну.
— Я его обожала, — продолжила та, — он у меня первым был…
— А когда вы встречались? — спросила Ася, занявшись винным бокалом, разглядывая его, словно антикварную редкость из заколоченного дворца неуёмного Алексашки Меншикова.
— На втором курсе, я тогда же на другом потоке была, а с Лёнчиком столкнулась, ой… почти как с Сашкой. Он мне такое написал, вы не поверите, девки….
Асю с головой окунуло в жар, словно бросило в топку.
— Кто написал, Лё… Лёня?
— Да нет, я про Сашку… Вы только послушайте…
— А почему вы расстались? — спросила Ася, когда Татьяна на мгновение прервала монолог.
— С кем? С Сашкой?
— Нет, с Акуловым… — подсказала, не сдержавшись, догадливая Лёля, виновато взглянув на подругу.
— А… с Лёней. А он мне изменил… ну, то есть, я тоже была неверна, в общем, дело давнее…
На этот раз булькнула Ася, закашлялась, поперхнувшись… Лёней. Сколько ещё девушек было у него? Татьяна… Лариса… Елена Конда? Какой же надо быть дурой, чтобы попасться на этот крючок! Всё, всё! Как правильно она сделала, что отказала ему, избежала, спаслась… как жаль, что спаслась. Больше никаких Лёнь, никаких Смоличей, никаких… на свете есть множество более интересных вещей, чем любовные перипетии!
Не верите, что за пару дней можно излечиться от «неправильной» любви? Не верите — и правильно делаете: можно загнать себя внутрь, превратиться в мышонка, сжавшегося в норке, царапающего коготками нутро, чуть-чуть, еле-еле, слегка, но стоит лицом к лицу столкнуться с объектом своих терзаний, как мышь домашняя превращается в летучую и больно впивается когтями в вашу живую плоть. Изнутри. Примерно так и произошло, когда Ася, убедив себя, что нельзя любить такого, как Лёня, вошла на следующий день в аудиторию и мгновенно наткнулась на синий взгляд. One way ticket… Она застыла на месте, едва не поддавшись желанию убежать прочь, обратно к, казалось бы, обретенной свободе. Она не раз спасалась бегством, сталкиваясь с непреодолимыми, по её мнению, препятствиями. Иногда это помогало, но чаще всё равно приходилось возвращаться и идти туда, куда идти совсем не хотелось. Ася двинулась по ступенькам амфитеатра аудитории навстречу синим глазам, изобразив улыбку, которая вряд ли сигнализировала об уверенности в себе и своей привлекательности, а совсем наоборот. Ничего такого не было, никакой привлекательности, и новые, слегка подпорченные, но старательно начищенные сапоги уже ничем не могли помочь.
— Привет, — сказала она в синие глаза, слыша лишь стук своего сумасшедшего сердца.
— Привет, Асенька, — сказал он, как ни в чём не бывало и… подмигнул.
Асенька! Подмигнул! Она вспыхнула, словно одинокое дерево, в которое ударила молния. Он смеётся над нею, над её глупым приглашением в театр, над её нелепой застенчивостью и дурацкими страхами. Он просто посмеялся над нею. Ну что ж, остается сделать вид, что ей тоже смешно, а всё, что было, лишь глупая шутка.
— Привет, Лёня. Как дела?
— Не сказать, чтоб плохо, — ответил он. — А ты что-то не появляешься, забила на лекции?
— Я… была занята, — пробормотала Ася, глядя мимо него, следя за солнечным зайчиком, что метался по исписанной автографами и посланиями миру столешнице, рождённый солнечным лучом и пыльным стеклом раскрытого окна, через которое в душную, уставшую от зимы аудиторию втекала весна.
— Пон-я-ятно… — протянул он. — Что делаешь сегодня?
— Сегодня? Не знаю ещё… я занята… и пойду, девчонки ждут.
— Ну иди…иди, Асенька.
Они словно разыгрывали плохой, бездарный спектакль, а за кулисами был тот вечер и та ночь, когда он был разочарован, а она испытывала стыд — совсем не подходящие чувства для любовной игры, словно неверный расклад для настольной — её шашки забились в угол поля, не имея выхода, его же вольно гуляли там, где им заблагорассудится. И неизвестно, чьи были чёрные, а чьи белые.
Хлопнула дверь, и оконная рама, подхваченная порывом ветра и сквозняком, звучно закрылась, зазвенев стеклом, солнечный зайчик в панике метнулся по столешнице и исчез, собравшаяся на первом ряду компания грохнула смехом, отвечая на чью-то шутку. Ася, проклиная себя за то, что подошла к Акулову, зашагала, почти побежала по ступенькам к верхним рядам, желая скрыться, исчезнуть, раствориться, как тот счастливчик солнечный зайчик — почти свободное существо.
С тех пор они не разговаривали. Лёня, никогда не обойденным девичьим вниманием, вероятно, быстро утешился, забыв о своей любовной неудаче, а Ася старательно обходила его стороной, делая вид, что не помнит о том, как привела его в театр, а он её — на рок-концерт. Скорее всего, думала она, слова Веры, что он никогда не приглашал туда девушек, то есть сделал для Аси исключение, были простой уловкой, сговором, дабы вызвать у легковерной девицы ощущение своей неповторимости. Неплохой ход — ведь каждая дева мнит себя особенной, не такой как все, так отчего бы не сыграть на этом ради достижения своей цели.
Нескольких тесных столкновений всё же не удалось избежать: как-то раз в столовой Лёня, неведомо откуда, словно Карлсон с крыши, возник перед Асей с подносом, поставил его на стол и уселся напротив, бросив свой небрежный привет и улыбку, от которой у неё опять, в который раз, оторвалось сердце. Она пробормотала своё «здравствуй» в ответ, подавилась, потеряла аппетит и, уткнувшись в тарелку, с трудом дожевала хлебно-мясную котлету под названием «бифштекс». Он что-то спросил, она не сразу поняла, ответила невпопад, пожелала «приятного аппетита» и ушла, проигнорировав обращение на транспаранте на стене
В другой раз они столкнулись в дверях, на входе в первый корпус. Ася тянула на себя тяжелую старинную дверь, через которую хаживали сам Белелюбский и К*, и дверь неожиданно стала легкой, как всегда бывает, когда кто-то толкает ее изнутри. Этим кем-то оказался Лёня, он воскликнул «Миль пардон!» и отскочил в сторону, пропуская Асю с клоунским, издевательским, как ей показалось, старанием. Иногда она с каким-то мазохизмом подумывала о том, чтобы бросить институт, уехать, куда глаза глядят, на БАМ, например, или, на худой конец и на первое время, к тетке в тмутаракань — эти смутные планы почему-то помогали успокоиться — нас часто греет наличие запасного, пусть и эфемерного, варианта на случай, если станет совсем плохо.
Она потеряла интерес к театру и почти совсем перестала думать о Смоличе, решив, что у неё не стало сил переживать чужие, разыгранные на сцене чувства. Но, возможно, это было ошибкой.
— Ты от Акулы шарахаешься, как от огня, — констатировала Лёлька, пытаясь вытащить подругу на разговор о наболевшем, но Ася реагировала резким «Отстань от меня с этим Акуловым, какое мне до него дело!»
Лёля помолчала, пожала плечами и отстала — сама не могла разобраться со своей личной жизнью: последнее время вокруг нее вился Утюгов, но нравился совсем другой, и она терзалась сомнениями, делясь ими с Асей.
Лёня в общаге либо не появлялся, либо просто не попадался Асе на глаза, Лариска переключилась на эффектного немца — второкурсника и даже как-то раз попыталась выпросить у Лёли ключи от комнаты, но та послала ее далеко и уверенно, приобретя в лице Ларисы болтливого недоброжелателя.
Меж тем наступил апрель. Удивительно солнечный, он окончательно и жестко наступил зиме на горло, поглотив остатки снега, высушив улицы и усилив любовные томления в молодых и не очень организмах. Ася устроилась на почту разносить утренние газеты и письма, вставала в пять — корреспонденция должна попасть к абонентам не позднее половины седьмого. Мчалась каждое утро по отработанному маршруту лабиринтом дворов дома Бенуа, по пропахшим мочой и гниющим мусором подъездам, раскладывая газеты по почтовым ящикам, а потом, вернувшись в общагу, падала на кровать и засыпала, пропуская первую, а то и вторую пару. В сон тянуло и от вечного недоедания: стипендия ушла на долги, а Лёлька потратила все сбережения, купив джинсы у фарцовщика. Джинсы были маловаты, но это её не остановило — метод был давно изучен и отработан: намочить и надеть, застегнув лёжа, что она и проделала к восторгу всех присутствующих при сём эксперименте. Часа два Леля лежала и ходила в мокрых джинсах, которые должны были приобрести ее личные формы — результат оказался вполне приемлемым, хотя джинсы всё равно застегивались с трудом. Впрочем, более эффективным методом похудения стало полное отсутствие финансов. В дни дежурства в детском саду Леля приносила остатки из кухни, Асе удалось получить талоны на комплексные бесплатные обеды в институтской столовой, а по выходным их кормила обедами Валентина, к которой подруги ездили на Охту поддержать морально и полюбоваться на растущую не по дням, а по часам юную Натусю Володину — удивительно весёлое существо, радующееся всему, что двигалось и звучало вокруг.