Ольга Болгова – Триктрак (страница 20)
Я молчала, размышляя, удобно ли спросить, почему Монтгомери жил в Истборне, но Кадоген опередил мои сомнения.
— Родители Джеймса развелись, а его увезли в Истборн, где он окончил школу и жил какое-то время. Потом вернулся в родной город, — пояснил он с аккуратностью кадровика.
— Вот как? Не знала, он ничего не рассказывал об этом, — пробормотала я. — Но… но если там, в Истборне, живет его мать, то, возможно, он уехал к ней?
— Все может быть, — согласился Раскин, отпуская кусочек сахара в чашку свежезаваренного чая. — Миссис Клей довольно пожилая женщина, и неожиданности в ее возрасте более чем вероятны, а такого рода неожиданности часто нарушают наши планы.
Мысль прозвучала логично и обнадёживающе.
— Но, если так, почему он не сообщил мне об этом? — пробормотала я, наблюдая, как Кадоген методично и бесшумно размешивает сахар.
— Возможно, спешил? — предположил Раскин.
— Возможно, спешил, — согласилась я, занявшись чаем.
— Нужно съездить туда, в Истборн, — решила я. — Далеко ли это и как туда добраться?
— Всего милях в пятнадцати отсюда, добраться туда не трудно. Надеюсь, что всё разрешится лучшим образом, — произнес Кадоген Раскин, аккуратно ставя чашку на стол, и добавил: — Миссис Клей живет на Paradise Drive. Могу вас отвезти.
Paradise Drive? Надо же, Райский переулок, ни больше, ни меньше. Неплохое название. Мне резко полегчало, во-первых, от появившейся определенности и цели, во-вторых, от вероятности, что не придётся посещать полицейский участок.
— Это было бы замечательно, мистер Раскин! — воскликнула я.
— Конечно, — важно согласился он.
— Прямо сейчас? Я соберусь, я быстро…
— Да, разумеется.
Я кинулась наверх, но, одевшись, застряла посреди комнаты, обуреваемая сомнениями. Если я покину дом, где гарантия, что ночной гость не вернётся и не проберётся через разбитое окно? С другой стороны, не могу же я сидеть сторожем в доме, когда появился какой-то свет в конце тоннеля! О ночном взломе я сообщила в полицию, и мрачный инспектор Нейтан или равнодушный сержант Уиллоби должны что-то предпринять. Урезонив себя таким образом, сложила в сумку необходимые вещи и спустилась вниз. Там ожидала упущенная в спешке проблема.
— Совсем забыл, у меня же спустило колесо, — расстроенно напомнил мистер Раскин. — Придется отложить поездку, нужно дозвониться до мастерских и вызвать механика.
— Вы сами не меняете колеса? — наивно спросила я.
— Разумеется, нет, — удивился он.
— Можно добраться туда на такси или автобусе? — спросила я.
— Конечно, но стоит ли так спешить? Как вы доберетесь одна? — забеспокоился Раскин.
— Думаю, что не заблужусь, если вы объясните, как и куда идти.
Обсудив ситуацию, мы договорились, что он проводит меня до остановки автобуса и, если повезёт, я уеду, а он, поменяв колесо, заберёт меня из Истборна.
— Подъеду к пирсу. Его очень легко найти, — сказал Раскин. — Истборн — известный курорт. В хорошее время можно было бы заехать на Бичи-Хед, это очень красивое и опасное место, отвесная меловая скала, которую называют мысом самоубийц. О, простите, её так называют! — одернул он себя, словно испугался, что я приму его слова близко к сердцу. — Если бы вы увидели это место, поняли бы почему.
— Что вы, мистер Раскин, название есть название, — успокоила я его. — Я слышала про эту скалу, просто не знала, что она недалеко отсюда.
Меловые скалы побережья Ла-Манша — конечно, я читала о них, видела в кино и на фотографиях, но никогда не думала, что окажусь рядом и при таких обстоятельствах.
Когда мы выходили из дома, я отчего-то ждала, что пожилая леди вновь попадётся на пути, но улица была пуста. Вечный ветер стих, облака расползлись, образовав голубые прорехи в своем серо-белом пуховом одеяле.
Раскин объяснил, как найти Райский переулок и дом, где жила миссис Клей.
— Нарисую для вас план, я должен был сделать это на столе, но… растерялся, — каялся он, когда мы добрались до автобусной остановки.
Я нашла в сумке блокнот и ручку, соорудила импровизированный стол из сумки, и он принялся рисовать абрис, с комментариями и условными обозначениями. Раскин еще что-то объяснял, когда в конце улицы показался неуклюжий двухэтажный автобус, он приближался, а я всматривалась в табличку на лобовом стекле. Представьте мою радость, когда я прочитала на ней надпись
Раскин галантно помог мне подняться на ступеньку, подал сумку, которую я на радостях чуть не оставила у него в руках, крикнул, чтобы я ждала его на пирсе, пневматическая дверь мягко закрылась, и автобус тронулся, унося меня в очередную неизвестность. Удаляющийся Раскин улыбнулся и махнул рукой. Наконец-то появился человек, которому не безразлична судьба Джеймса и который готов помочь.
Глава 9. Ленинград — Ломоносов. Смолич
Одно дело — влюбиться нежданно-негаданно, выдумать себе любовь, наблюдать со стороны за объектом тайной страсти, фантазировать-моделировать сцены встреч и объятий, «случайно» проходить мимо, вспыхивая от жгучего любовного отчаяния, страдать и наслаждаться на безопасном расстоянии, другое — знать, каким он может быть, как могут быть нежны его губы и горячи ладони. Знать, как он идёт рядом по ночной улице, когда звук шагов отдаётся от мостовой, ударяясь в сонные стены, и рассыпается в чистом ночном воздухе весёлой жутковатой дробью. Знать, что он может остановиться и, не раздумывая, поцеловать, потому что ему вдруг этого захотелось. Преумножая скорби, знание превратило мечту в реальность, у которой, после всего, что произошло, не могло быть продолжения.
Ася два дня не появлялась в институте, страдала, занималась самоедством и самоуничижением. В день первый после своего многоступенчатого свидания, она, с горя наевшись детсадовских котлет, вернулась под спасительное одеяло и до полудня провалялась в постели, отбиваясь от встревоженной Лёли. Слезы иссякли, и к вечеру, вконец измучив себя, она раскололась и рассказала подруге почти всё, исключив лишь особо огорчительные подробности последнего акта вчерашней драмы.
— Ты даёшь, Аська, не ожидала от тебя, — прокомментировала Лёля. — И он так и ушёл? Ночью, безо всяких притязаний?
— Ну да, так и ушел, — кивнула Ася, противно покраснев.
— Ладно, поверю на слово. А чего ж ты ревела? Он тебя обидел, подлец?
— Он не подлец и не обидел, я сама во всём виновата.
— Да в чём виновата-то? Послушай, Ася, опять будешь грызть себя? Изводить? Прекрати сейчас же!
— Отстань, без тебя тошно! — рявкнула Ася.
Лёля отстала, обиженно полетала по комнате, затем оделась и ушла в неизвестном направлении. Запас слёз возобновился, и Ася порыдала ещё, на этот раз жалея себя и свою несчастную планиду.
На следующий день молодость и весна взяли своё: с утра подруги помирились, и решили прогулять лекции совместно, одна — из личных соображений, другая — в поддержку и ради собственного удовольствия. День выдался на удивление солнечный, дожди последних дней почти промыли город от снега, и девицы решили заехать с утра к Валентине, которую вот-вот должны были выписать из роддома, а затем податься за город, в Ломоносов, в гости к однокурснице Татьяне. В прошлом году она ушла в академку по причине неожиданной беременности в результате страстного любовного романа со студентом театрального института, который, в свою очередь, вылетел из института за неудачный дебош и в данный момент отдавал мужской и гражданский долг — служил в армии, в части под Псковом. Татьяна давно приглашала в гости, «в любое время, я всегда дома». Позвонили ей из автомата, та восторженно завопила в трубку: «Конечно, приезжайте, девчонки, я вас на станции встречу!»
После роддома с апельсинами и переговорами через окно, поехали на Балтийский, оттуда на электричке, до станции с чудесным апельсиновым названием Ораниенбаум. Асе очень нравилось это слово, округлое, желтое, с каким-то нездешним вкусом. Жаль, что сейчас её, Асины, апельсины больше походили на лимоны, кислые с ядовито-жёлтой толстой шкуркой.
Татьяна, волоокая красавица с лицом мадонны, встретила их на перроне.
— Девчонки, как я рада, что вы приехали! Вы, наверное, голодные? Бабка сварила чудный борщ, погуляем, а потом пообедаем! Если в парк, то нужны резиновые сапоги, там сейчас сыро…
Парк Ломоносова, один из первых русских регулярных парков, о чем гласила надпись на истёрзанной ветрами и дождями карте-путеводителе у входа, выглядел самым нерегулярным из всех имеющихся. Без резиновых сапог на самом деле пришлось бы туго — грунтовые аллеи напоминали скорее просёлочные дороги в лесу — сплошные рытвины и лужи, да и сам парк почти превратился в берёзово-дубовую рощу. Кое-где ещё лежал снег, тёмный, рыхлый, мартовский. Пруды и каналы Нижнего парка набухли водой, вышли из берегов, в чуть прогретом солнцем воздухе стоял терпкий запах оттаявших после зимнего застоя древесных соков, близкого Финского залива и сырой подгнившей прошлогодней листвы. Дворец Меншикова, словно бывший возлюбленный, постаревший, обедневший, но сохранивший стать и размах крыла, вырастал среди путаницы чёрных ветвей. Двери и окна его были наглухо закрыты и заколочены досками, ступени огромной гранитной парадной лестницы засыпаны коричневой листвой. Печаль и восторг разрушения.