Ольга Болдырева – Слуга (страница 50)

– Ну-у, герр судья, – с явным сожалением одернул меня Ленз, – не ждите чудес и понимания вашей уникальной физиологии от простого гарнизонного врача. Но не переживайте: то, что нет воспаления и некроза, нам только на руку. Сейчас вскроем нарыв, уберем гнойный экссудат, все почистим, перебинтуем. Рыцарь-командор и герр Хайт даже заскучать не успеют! Пару раз заглянете на перевязку и забудете об этом недоразумении. У меня осталась пара амулетов с заклинанием анестезии…

Сестра Джатта подкатила к врачу столик с уже разложенными на нем приборами весьма устрашающего вида.

– Режьте так, – решил я.

До кабинета, расположенного на верхнем этаже офицерского общежития, мы добирались, как три инвалида: перебинтованные, измученные, едва переставляющие ноги. От анестезии я отказался. Глупо тратить время и ждать, пока она подействует, ради какого-то паршивого нарыва. Что я, не потерплю?

Потерпел.

От громких и нецензурных воплей меня удержало только присутствие фон Латгард и Артизара. Перед ними терять облик грозного судьи не хотелось. Так что я до крови прикусил губы и, кажется, чуть стер зубы. Нарыв оказался таким болезненным из-за того, что я не целиком выдернул длинный осколок и кончик остался внутри. Пусть в гарнизоне и царил порядок, до стерильной чистоты было далеко. Тем более в общих душевых. Так что гной из-за попавшей в рану грязи неведомым образом успел накопиться едва ли не по всей длине прокола – чистить пришлось много и долго.

Спину дергало с утроенной силой, спать пару дней мне предстояло на животе, не забывая про регулярные перевязки. Вечерний душ вызывал внутреннюю дрожь, стоило только представить, как придется встать с расковырянной раной под струи воды. Можно, конечно, пренебречь гигиеной или наскоро обтереться влажным полотенцем.

Гарнизонный кабинет фон Латгард мало чем отличался от того, что мы видели в магистрате. Рабочий стол у круглого окна, два гостевых стула перед ним, стеллажи с книгами, почти полностью скрывшие стены, обитые темной тканью с вышитым серебристым узором. Дальнюю стену занимал камин. Рядом находились глубокое кресло с наброшенным на спинку и подлокотники пледом и низкая тумба, на которую можно было положить разве что книгу и, например, поставить бокал. Под потолком, растопырив в стороны витые перекладины, висела неуместная старинная люстра, украшенная крупными кристаллами хрусталя.

Порядок, что ожидаемо, был идеальный. Только листы на краю стола сложили друг на друга кое-как, и они торчали в разные стороны примятыми углами, а некоторые и вовсе едва не сваливались на пол. Бросив взгляд на проставленную на каждом листе дату, везде вчерашнюю, я понял, что принесли очередные отчеты.

Мы оставили верхнюю одежду на вешалке у входа и распределились по кабинету. Фон Латгард заняла место за рабочим столом. Она отклонилась на спинку стула, следя за моими действиями из-под полуприкрытых век, и свесила руку – видимо, бинт сдавливал плечо, и из-за снизившегося кровотока ее мучило онемение. Я же, перед тем как устроиться самому, передвинул кресло от камина и кивнул на него мальчишке. Он, быстро разувшись, принял уже привычную позу – прижал колени к груди и замер.

– Голодны? Могу приказать, чтобы принесли… – Фон Латгард перевела взгляд на каминную полку и сверилась с массивными часами. – Уже, наверное, ужин. Время позднее.

Мне для удобства хватило стула: я сел лицом к высокой спинке, обхватил ее руками и устроил на ней подбородок.

– Лично меня от боли тошнит, – признался я с неохотой.

Я неплохо перекусил оладьями, можно спокойно дожить до утра и не убегать в город без завтрака. К нему-то уже точно дурнота пройдет.

– Аналогично, – вздохнула фон Латгард.

Артизар промолчал. Я, помня о его сложных взаимоотношениях с едой, все-таки уточнил:

– Тебя тоже тошнит?

Он неопределенно повел плечами.

– Пусть принесут бульон и пару кусков хлеба. Если можешь есть – никаких голодовок, – наказал я.

Фон Латгард воспользовалась колокольчиком с ужасно мерзким и пронзительным звоном и, дождавшись, когда в кабинет постучится дежурный, отдала приказ.

– Где вы успели повредить голову, Рихтер? – спросила она, заметив, как я, кривясь, ощупываю затылок.

– Получал ту самую информацию, которую собираюсь рассказать. Или сначала вы, фрайфрау, зачитаете для его высочества лекцию о недопустимости драк?

– Давайте уже, Рихтер, говорите.

Много времени рассказ не занял. Артизар, лениво работая ложкой, съел лишь половину порции. Зато фон Латгард успела и подымить, и сложить бумаги аккуратной стопкой, после чего переменила позу: оперлась острым подбородком на кулак и устало ссутулилась.

– Ничего не понимаю, – призналась она и прикрыла глаза.

Своей слабости рыцарь-командор не стеснялась. То ли поскольку все-таки была женщиной и воспитывалась иначе, то ли ее упрямый и твердый характер допускал моменты, когда ситуация могла выйти из-под контроля.

Я же обычно, пока вокруг не начинает рушиться мир, делаю вид, что все идет по плану.

– Можно сказать? – Артизар, до того вяло жующий мякиш, проглотил хлеб и встрепенулся.

Мы с фон Латгард с любопытством повернулись к нему.

– Со слов герра Горста выходит, что основная цель Марии-Терезы и Лукаса Феррера – Лазарь. Не я. – Артизар нахмурился, потер разбитый нос и добавил: – Не то чтобы я считаю себя важной персоной, но это странно. Зачем придумывать такую многоходовку и заманивать Лазаря в западню черт знает где, когда они могли поймать его прямо в столице… А если бы мы отбились от бесов? А если бы Лазарь успел раньше? А если бы не сошла лавина? Слишком много «если». В конце концов, снегом нас могло занести куда угодно. Я бы просто погиб – минус лишний наследник. А Лазарь через месяц выбрался бы вообще с другой стороны гор. И что бы делал Горст? Что бы делали триас-приор с императрицей? Кроме прочего, они должны были знать о смерти отца еще до его смерти. Но это невозможно!

Скорее всего, триас-приор и императрица знали о грехе Абеларда. Знали о нашей размолвке… Точнее, о безобразном скандале. О словах, которые правитель бросил судье Рихтеру. И не могли не понимать, какой гнев я испытывал.

Но догадывались ли они о том, к чему это приведет?

Мог ли хоть кто-то знать, что мой дар, ранее не дававший осечек и послушный воле Йозефа, вдруг обернется против Абеларда?

Черт возьми, об этом не знал даже я сам. Иначе предпочел бы перерезать себе глотку, чем коснуться императора даром. Обиды обидами, но сколько бы раз мысленно я ни желал ему сдохнуть, в худшем из своих кошмаров не подумал бы, что мое желание исполнится.

Я не называл другом ни Микаэлу, мотивы которой были туманны, ни Йозефа – он, давайте начистоту, владел мной, будто рабом. Абеларда Хайта – называл. Да, это была странная, изувеченная и болезненно-извращенная дружба. Но другой я не знал. Тем более мы были похожи: судья Рихтер с его непостижимыми дарами и император, наделенный огромной властью, якобы данной ему Господом, но на деле – очередная кукла святейшего престола. Два озлобленных пса, только мой ошейник, в отличие от бремени правления, можно увидеть и потрогать. Я знал Абеларда с его рождения, поддерживал, исправлял ошибки, подавлял восстания, воевал и сотни раз умирал за него по его же приказу или капризу.

Если бы только мой дар возвращал мертвых…

Что же все-таки в тот день пошло не так?

– Лазарь?

Я понял, что, погрузившись в мысли, так сжал спинку стула, что дерево под пальцами хрустнуло, едва не переломившись.

– Ешь давай, у тебя еще полтарелки, – огрызнулся я на щенка.

– О чем вы подумали, Рихтер? – Фон Латгард смотрела испытующе.

– О том, что у нашей истории недостает слишком многих значимых частей. Но я сделаю пару предположений. Во-первых, триас-приор и императрица могут преследовать разные цели, но объединиться для их достижения. Мария-Тереза мечтает убить кронпринца. Лукас Феррер – получить меня. Зачем уж я ему сдался, без понятия. Может, Йозефу завидует, тоже хочет цепного пса-чудотворца. Во-вторых, о смерти Абеларда знать они не могли… Обладай хоть кто-то подобным провидением, он был бы равен по силе архангелам, и ему не нужно было бы идти настолько извилистым путем. Значит, кончина императора стала своеобразным спусковым крючком. Все произошло слишком быстро и не вовремя, они не подготовились, засуетились, попытались просчитать хоть что-то и делали план «на коленке» – лишь бы как, вдруг хоть что-то да сработает.

– Вариант, – признала фон Латгард и потерла плечо. – Но мне кажется, вы все-таки поделились не всеми мыслями.

Поскольку сказана была последняя реплика без вопросительных интонаций, я счел, что ответ не требуется. На несколько минут в кабинете повисла тишина, разбавляемая только хлюпаньем разбитого щенячьего носа.

– Подведем промежуточный итог, – предложила фон Латгард, когда пауза затянулась. – Йозеф Херген видит на троне Артизара, а не законнорожденного сына Абеларда. Тут мотивы вроде просты и понятны. Для того чтобы защитить наследника, судье Рихтеру, как самому верному слуге его высокопреосвященства, было приказано Артизара охранять. Марии-Терезе и Лукасу Ферреру нужны вы оба. Поэтому, узнав маршрут, по которому повезут кронпринца, они устроили засаду. В случае успеха первая получила бы голову Артизара, второй – послушного судью. Тут много «если», но, допустим, могло сработать. Также у нас есть демон, который слишком «удачно» появился в Миттене… И что особенно плохо: появление произошло накануне смерти императора, а не после. Поэтому нам придется либо решить, что триас-приор и императрица каким-то образом узнали о здешних делах ада, либо признать, что у Марии-Терезы есть некий крайне могущественный покровитель, который пока не показывает всей своей силы, но нужным предвидением обладает.