Ольга Берг – О чем молчит психолог? Книга про целительную силу терапии глазами специалиста и его клиентов (страница 5)

– Попробуйте сейчас специально не дышать и усилить это физическое состояние.

Евгения сжимается еще сильнее. Ее руки начинают мелко дрожать, лицо становится напряженным. На шее выступают вены.

– Как бы вы описали то, что вы сейчас делаете, Евгения? – спрашиваю я, когда она расслабляется.

– Я… держусь.

– Держитесь? Расскажите, что это значит.

– Держусь. Так, будто мне надо что-то вытерпеть, переждать.

– Вам приходят на ум другие моменты, когда нужно было вот так терпеть и ждать?

Евгения опускает голову и всхлипывает. Она еще ничего мне не сказала, но я понимаю, что мы только что оказались в каком-то болезненном событии из ее прошлого. Где надо было терпеть. Где она не могла выбирать. Возможно, именно благодаря этому событию Евгения и выработала такую стратегию поведения в стрессовых ситуациях. Спрячься. Замри. Жди, пока страх уйдет.

– Мне было десять. Я зашла на кухню, мама убирала со стола. Поздний вечер. И тут домой вернулся пьяный отец. Мама стала его отчитывать: «Опять ты пришел пьяный, сколько можно, у тебя же дочь!» Началась перепалка. И он ее толкнул. Сильно. Потом ударил. Она упала. Я подбежала – хотела помочь. Отец и меня оттолкнул. Приказал выйти из кухни. Я вышла, – ее голос прерывается, она пытается справиться со слезами. – Я ничего… ничего не могла сделать. Он продолжал ее бить. Я видела в щелку, она была вся в крови. Я очень боялась, что он ее убьет. Я ждала, когда это прекратится, чтобы убедиться, что мама… Чтобы ей помочь.

Слова даются ей тяжело. Евгения говорит с большими паузами, как будто опять внутренне замирает. Неудивительно, ведь телесные реакции в момент «распаковки» травмы идентичны реакциям, которые возникли в момент травмирующего происшествия.

Я понимаю, что нам предстоит большая и сложная работа, а сейчас мне важно просто поддержать Евгению. И быть чуткой к тому, что в этот момент с ней происходит.

– Евгения, я вас слушаю, и во мне рождается тяжелое щемящее чувство. Тоска за эту маленькую девочку, которая стоит за дверью и ждет, когда папа прекратит бить маму. Я чувствую, как это страшно, как это одиноко – стоять в коридоре. Быть абсолютно беспомощной. Маленькой. Напуганной.

Евгению начинает трясти. Она закрывает лицо руками.

– Мне так жаль себя, – говорит она, немного успокоившись, – в первый раз в жизни мне жаль себя. Когда я думала о той ситуации, я всегда отчетливо осознавала свой страх за маму, жалость к ней, боль. Я никогда не понимала, что мне жаль и себя тоже. Что мне и за себя страшно. Я очень боялась…

Она вдруг замолкает, словно не может заставить себя договорить.

– Остаться без мамы?

– Да, – еле произносит она.

Пока Евгения потихоньку приходит в себя, я бросаю взгляд на часы. Сессия скоро закончится, а подходить к такой травме в спешке совсем не хочется.

– Евгения, вы только что обнаружили, как маленькой Жене было страшно и жалко себя, когда она оказалась в той ситуации. Вы поняли, что раньше замечали только чувства, направленные на других людей. Мы обязательно вернемся к этому. А сейчас, если вы не против, давайте попробуем перекинуть мостик к вашей сегодняшней жизни, – Евгения кивает. – Как вы думаете, вы часто игнорируете собственные ощущения и сосредоточиваетесь на чувствах других?

– Наверное, да. Хотя обычно я этого не замечаю. Для меня это естественно.

– Попробуйте сейчас прислушаться к той части себя, которую вы не привыкли слушать. Когда ваш партнер поступает с вами как-то не так. Пропадает, не звонит, не пишет. Подчеркивает, что приезжать будет только на своих условиях, когда ему это удобно. Что вы в такие моменты чувствуете по отношению к себе?

– Жалость. В такие моменты мне тоже жалко себя. Я чувствую, что это несправедливо, что я такого отношения не заслуживаю.

Я пытаюсь продвинуть ее еще немного.

– В той страшной ситуации у вас действительно не было выбора. Вы должны были стоять в коридоре и ждать, когда все закончится. Как думаете, сейчас вам нужно ждать? Если да, то чего? И есть ли у вас сейчас выбор?

Евгения чуть глубже усаживается на стуле, выпрямляет спину. Пытается занять стабильную, устойчивую позицию. Мне кажется, что эту же устойчивость она начинает формировать внутри себя.

– Я больше не маленькая, – говорит она, – я могу выбирать. И мне не нужно ждать, когда мой партнер захочет… а может, никогда не захочет… изменить свое поведение. Я не маленькая.

Наше время подходит к концу. Я спрашиваю, с каким чувством она сегодня уйдет с сессии, что заберет с собой. Мы, безусловно, коснулись очень болезненного эпизода ее жизни, но мне необходимо понять, что в разговоре оказалось для нее самым важным.

И она говорит, что наконец почувствовала: ей больше не нужно стоять в коридоре. Не нужно ждать, когда что-то закончится или изменится само. Она может на это влиять.

Я, как всегда, прошу до следующей встречи быть внимательной к себе и наблюдать: на этот раз за моментами выбора, с которыми она сталкивается в повседневной жизни. Ведь даже ничего не менять – это выбор.

Что происходит с клиентом

Когда Евгения решила спросить у меня, как ей следует поступить, меня это и обрадовало, и насторожило. Обрадовало, потому что, взращивая внутри себя смелость, Евгения наконец смогла выдержать столкновение со своим подавленным недовольством и признать, что отношения, в которых она находилась, не соответствовали ее потребностям. Она увидела возможность выбора там, где ее раньше не было, где она занимала пассивную позицию. И насторожило, потому что в формулировке этого вопроса отчетливо слышалось желание если не переложить ответственность за принятие решения, то хотя бы разделить ее со мной. И я постаралась избежать необходимости отказывать ей в совете напрямую, сместив фокус разговора на чувства клиентки.

Рассказ Евгении о страшной ситуации из детства вызвал много эмоций и у меня. Тем не менее нужно помнить, что чувства, которые возникают у специалиста во время сессии, ни в коем случае не должны его ранить, а истории клиентов не должны активизировать его собственные травмы и проблемы. Работая с клиентом, мы должны помогать ему, а не пытаться за его счет разобраться в себе. Это одна из важнейших причин, почему специалист всегда должен находиться в супервизии[11].

Рассказ о насилии в семье Евгении не стал для меня неожиданностью. Она вскользь упоминала, что ее отец был «вспыльчивым и тяжелым». К тому же, чем дольше Евгения ходила ко мне на терапию, тем чаще во время сессий мы возвращались к теме ее отношений с партнером. Ей удавалось найти тысячу объяснений поведению партнера и убедить себя, что скоро ее молодой человек захочет съехаться и завести семью. И мне давно казалось, что оберегать интересы других в ущерб собственным, находить им оправдания и терпеть – старый паттерн[12], привычная для Евгении стратегия поведения, вызванная травмой.

Важно обратить внимание

Как специалист может понять, есть ли связь между разными событиями в жизни клиента? Например, между детской травмой Евгении, образовавшейся из-за насилия в семье, и ее стратегией поведения в отношениях с молодым человеком? Лакмусовая бумажка – реакция. Если реакция идентична (и там, и там Евгения испытывает в первую очередь стыд, страх и желание замереть, перетерпеть, переждать), то события, скорее всего, связаны.

Реакция на травму всегда одинакова вне зависимости от того, сколько времени прошло. Когда человек впервые попадает в травматичную ситуацию, он как-то на нее реагирует. Теперь, при ретравматизации, он будет реагировать точно так же, то есть испытывать те же чувства и выдавать те же паттерны поведения, даже если внешне ситуации сильно отличаются.

Как с этим работать

Мы никогда не знаем, как должен поступить клиент. Мы можем только помочь сделать выбор с открытыми глазами. Но я сознательно не стала говорить об этом Евгении. Мне показалось, что это может ее фрустрировать и сделать ситуацию еще более запутанной и пугающей. Если даже специалист не знает, что ей предпринять, то как же она сама может разобраться? Поэтому я выбрала другой путь и постаралась переключить фокус на ее чувства. Обратила внимание на ее готовность выбирать и одновременный страх, заявила о своем намерении остаться рядом с ней и поговорить, дала возможность Евгении расслабиться в этой точке.

Как терапевту мне важно было остаться в контакте с собой и отслеживать эмоции, вызванные рассказом о насилии, которое моя клиентка вынуждена была наблюдать в детстве. Одиночество, страх, грусть за ребенка. Мне важно было рассказать об этом Евгении, подтолкнуть ее к тому, чтобы и она обратила внимание на собственные переживания.

Как часто клиенты, говоря о детских травмах, отлично помнят чувства, адресованные родителям или другим участникам ситуации, но совсем не знают, как ощущали себя в этой ситуации. Они помнят, что жалели маму, но абсолютно не знают, что испытывали по отношению к себе. В такие моменты мы должны проявить чуткость. Помочь клиенту подумать не только о других, но еще и о себе.

На этой сессии мы лишь коснулись детской травмы Евгении, но время не позволило нам углубиться в нее. Поэтому я решила вернуться к настоящему моменту и к вопросу, который Евгения задала мне в самом начале встречи. В конце концов худшее в детской травме именно то, что даже много лет спустя она продолжает влиять на жизнь. Важно заметить эту связь и помочь клиенту не только пережить тяжелый опыт, но и уменьшить его влияние.