Ольга Березовская – Точка возврата. Подари жизнь (страница 13)

Она выдержала паузу. Он молчал, но теперь в его глазах не было пустоты. Там было что-то другое. Шок. Неверие. И, кажется, первые проблески эмоций. Нет, не эмоций. Просто удивление, что кто-то посмел говорить с ним так, как никто не говорил.

– А когда я закончу, – спокойно выдала Вика, – когда ты снова сможешь ходить, есть, дышать, спать без кошмаров, когда ты станешь человеком – тогда можешь делать что хочешь. Хочешь – снова ляг и умри. Это будет твой выбор. Но сначала я сделаю своё дело. Ты понял? Ключи забираю с собой, на случай если решишь не пустить меня. И ещё. Когда ты последний раз пил? Мне надо понимать идти сейчас за капельницей или оставить тебя в покое до завтра. Есть ли ещё алкоголь в доме?

- Два дня назад, - буркнул Даниил. – На кухне что-то оставалось.

– Завтра вечером приду, – сухо уведомила Вика. – И тут проветрить всё неплохо бы.

Она развернулась и пошла сначала на кухню. Нашла там бутылки дорогущего алкоголя, собрала в пакет и вышла из квартиры, не оглядываясь. Сердце колотилось, ладони были мокрыми. Вика ещё выскажет Барсу за антисанитарию и оставленный в квартире алкоголь. Потом. А сейчас она сделала это. Вошла в клетку к раненому зверю. То, что Вика наговорила Дане, было в высшей степени непрофессионально. Но это и не было обычной работой. Вызов – вот что это было. Теперь оставалось только ждать, примет ли Даниил его.

***

Дверь оглушительно хлопнула. А Даниил ещё очень долго лежал, не двигаясь. Он слышал, как звук её шагов за стеной, как хлопнула входная дверь подъезда. «Что ты обо мне можешь знать, девочка? И какого черта так со мной разговариваешь?» – думал он. Память тут же услужливо подкинула картинку многолетней давности.

Они с товарищем пришли к сослуживцу. Мальчишка-срочник. Служили вместе четыре месяца, а потом он в плен попал. Освободили. Переломанный и физически, и морально, он всё-таки выжил. Но жить не хотел. В квартиру к нему страшно заходить было. Если б эта девочка тогда с ними была, точно бы в обморок грохнулась. Даниил с товарищем понимали – надо вытаскивать. При разговоре в выражениях не стеснялись. Так же, как и эта Виктория, только похлеще. Вот только у того мальчишки вся жизнь впереди была. И груза вины не было. А у него…

Визит реабилитолога, которая казалась ему смутно знакомой, был очередным вызовом. Только все предыдущие Даниил вполне успешно игнорировал, а этот не получилось. Появление этой девушки было своеобразной отрезвляющей пощёчиной.

«Ты – просто ещё один, кто сдался». Слова жгли. Нет, не обидой. Обиды он уже не чувствовал, она давно притупилась. Жгло другое. То, как она это сказала. Без жалости. Без попытки утешить. Без этого тошнотворного сочувствия, от которого хотелось выть. Она смотрела на него, как на очередную рабочую задачу. Они с Артёмом так же смотрели на сложные и интересные проекты. А теперь он, Даниил Котов, сам стал проектом. Смешно…

Ярость после её появления длилась считаные секунды. А когда Виктория начала говорить, она испарилась. На смену ей пришло ошеломляющее изумление. Так с ним не говорил никто. Врачи осторожно подбирали слова, боясь задеть его травмированную психику. Их разговоры напоминали проход по минному полю – не понятно после какой фразы Даниил замкнётся или наорёт. Медсестры сюсюкали, уговаривали и, в конечном итоге, всё-таки скатывались в жалость. Родители и сын всегда разговаривали со смесью обиды и отчаяния. Роман же с друзьями пытались пробиться через его броню грубой мужской дружбой. Они, единственные, кому хоть как-то удавалось достучаться.

Теперь ещё и вот эта реабилитолог-блондинка. Она пришла, увидела его – каким он стал, в этой вони, в этом бедламе – и не испугалась. Не отшатнулась. Не заплакала. Она разозлилась. На него. На его слабость. На его выбор. И швырнула ему в лицо правду. Такую простую и такую невыносимую: ему плевать на себя, но она заставит его жить, потому что она так решила. Не ради него. Ради себя. Ради своей победы. Её даже не смутило, что Даниил послал её. Да, корректно, культурно, но всё-таки попытался выгнать. С другими это срабатывало мгновенно.

Рука сама потянулась к телефону, валявшемуся на подлокотнике дивана. Экран засветился, показывая десяток пропущенных звонков и сообщений – от матери, от сына, от Романа. Он набрал номер Барса, прижал трубку к уху.

Роман ответил после первого же гудка. Голос его был напряжённым и слишком встревоженным:

– Дань? Ты чего звонишь? Что случилось?

Даниил помолчал, собираясь с мыслями. Слова давались с трудом, будто он отвык говорить.

– Ромыч, – выдавил он наконец. – Ты это… убери её. Эту бабу, которую прислал. Реабилитолога твоего.

В трубке повисла короткая пауза. Потом Роман спросил, и в голосе, несмотря на волнение, слышалось что-то, похожее на усмешку:

– Вику, что ли? Она уже приходила? Познакомились?

– Приходила, – Даниил запнулся, вспоминая ледяной взгляд. – На моё «вали отсюда» вообще не отреагировала. Деловая такая. Условия ставит. График, правила… Убери её, Барс. Найди кого-нибудь другого. Мне няньки не нужны. Тем более, на няньку эта блондинка никак не тянет. Стерва – это да.

Он ожидал, что Роман начнёт его уговаривать, убеждать, давить на жалость. Но вместо этого в трубке раздался искренний довольный хохот.

– Стерва, говоришь? – переспросил Роман, и в его голосе отчётливо слышалось удовлетворение. – Отлично. Значит, она тебя зацепила.

– Чего? – Даниил не понял. – Ты слышишь меня, Барс? Я сказал, убери её. Найди другого.

– Нет, Дань, – голос Романа стал твёрдым, без тени сомнения. – Другого не будет. Потому что другого снова прогонишь. Она лучшая. Хоть и… стерва. И я уже вижу результат.

– Какой, на хрен, результат? – взорвался Данил, но злость его тут же погасла. – Она только что была здесь. Поговорила и ушла. Ничего не сделала.

– Дань, точно ничего не сделала? Уверен? А ты посмотри вокруг, – спокойно сказал Роман. – Посмотри, что изменилось. И это ты! Ты меня набрал, а не я до тебя с десятого раза дозвонился.

Даниил замер. Он медленно обвёл взглядом комнату. Всё тот же разгром, те же бутылки, та же грязная посуда. Ничего не изменилось. Но что-то было не так. Он вдруг понял: он сидит. Он не лежит, уставившись в стену. Держит телефон. Разговаривает. И злится.

– Ты думаешь, я не понимаю, что происходит? – продолжал Роман, и в его голосе звучала та самая профессиональная уверенность, которой они все восхищались. – Ты три месяца не реагировал ни на что. Вообще. Ни на мать, ни на сына, ни на меня. А эта «стерва» пришла, поговорила с тобой несколько минут. И ты уже звонишь мне и орёшь, чтобы я её убрал. Значит, она тебя задела. Значит, ты живой ещё, Дань. Хоть и не хочешь себе в этом признаваться.

Данил молчал, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. В голове крутились слова реабилитолога: «Мне плевать, будешь ты жить или нет». И отчего-то именно это, самое жёсткое, самое безжалостное, задело его сильнее, чем все уговоры и жалость.

– Она будет приходить, Дань, – сказал Роман, и это было не предложение, а констатация факта. – Три раза в неделю. Будешь делать, что скажет. И знаешь что, Дань?

– Что? – прохрипел Данил.

– Такие женщины, как Вика, просто так не сдаются, – усмехнулся Роман. –. Она тебя вытащит. Даже если ты будешь сопротивляться до последнего. Потому что она так решила. Чем меньше ты будешь противиться, тем проще будет. Вам обоим.

Он отключился. Данил ещё минуту сидел, глядя на погасший экран телефона. Потом обвёл взглядом комнату. Свинарния ещё та, конечно. «Завтра, после шести», – сказала она. И он вдруг с удивительной ясностью понял: Виктория придёт. Обязательно придёт. И плевать ей на его сопротивление, на его «не надо», на его стены. Она придёт, потому что так решила. И будет делать своё дело. А он может лежать и смотреть в стену, а может попробовать встать.

Последняя мысль была невероятно странной, почти пугающей в этой новой реальности. В его мире, где всё было предсказуемо и безнадёжно, появился элемент неопределённости. Женщина с ледяными глазами и стальным голосом, которая не боялась его, не жалела его, а просто ставила перед фактом.

Даниил попытался представить, что было бы, если бы он сейчас встал, подошёл к окну, открыл его, впустил свежий воздух, начал убирать этот свинарник. Картинка была настолько чужеродной, настолько нереальной, что он почти рассмеялся. Почти.

Но смех застрял в горле. Потому что вместе с изумлением пришло другое чувство. Слабое, едва уловимое, но оно было. Там, где раньше зияла пустота, вдруг что-то шевельнулось. Что-то, похожее на интерес. На любопытство. На желание посмотреть, что будет дальше. Кто она вообще такая, эта психованная баба, которая врывается в его тюрьму и ставит ультиматумы?

Он перевёл взгляд на телевизор. Экран был чёрен. Она выключила его. Просто взяла и выключила. Без спроса. Без разрешения. Как будто имела право.

Он снова осмотрел комнату. Взгляд задержался на часах. Те показывали четверть пятого. В них, оказывается, села батарейка. Надо же, Даниил даже не знал, сколько сейчас времени. День. Вечер. Ночь. Ему было всё равно.

Но теперь появилась точка отсчёта. Завтра, после шести. Не открыть дверь, не впустить – ни разу не вариант. У неё есть ключ. Барс дал. Значит, может прийти в любой момент. Значит, завтра в она будет здесь, даже если он запрет дверь изнутри.