Ольга Белозубова – Самый (худший) лучший муж (страница 66)

Я прошу экономку, которая проводила родительницу в мой кабинет, принести нам чаю, и мы остаемся вдвоем. Мать проходит к столу, кладет на него мобильный и устраивается в кресле напротив.

Она никогда не навещает меня просто так. Интересно, зачем приехала сегодня, да еще и не предупредила.

Отмечаю про себя, что она безупречна, как обычно. Прическа — волосок к волоску, строгий белый деловой костюм и привычный холодный взгляд.

Родительница прищуривается в ожидании моего ответа. Впрочем, скрываться нет никакого смысла, наверняка она и так в курсе.

— Правда. Развелся.

— Очень, знаешь ли, приятно, — голос родительницы сочится сарказмом, — выяснять такие подробности о жизни сына из желтой прессы.

Я не сдерживаю смешка.

— Можно подумать, тебе не доложили о моем разводе в тот же день, когда я получил свидетельство.

Мать на секунду отводит взгляд, и я понимаю: попал в точку.

— Ты пришла посочувствовать или позлорадствовать? Или порадоваться? Или все вместе?

В кабинет заходит экономка с подносом, и уже через минуту я ухмыляюсь, поднимаю в воздух свою чашку и салютую родительнице:

— Все как ты хотела, разве не так? Даже удивительно, что молчала целых две недели.

Мать тоже пригубливает горячий напиток и ставит чашку на стол.

— Зачем ты так, сын? Я не хотела тебя тревожить, развод — всегда непростое событие. Как ты себя чувствуешь?

Вроде бы я должен в этот момент почувствовать ее заботу и обеспокоенность моим состоянием, но вместо этого ощущаю... ничего. Точнее, совсем не то, что она транслирует вслух.

— Не молчи. — Мать продолжает сверлить меня взглядом. — Расскажи мне, как ты? Я могу помочь?

Она как цербер — вцепилась в меня своими энергетическими путами и крутит, крутит из стороны в сторону, будто желая добраться до моих мыслей, выведать что-то.

Мне начинает не хватать воздуха, и я не выдерживаю ее взгляда, делаю глубокий вдох и с шумом отодвигаю от себя ноутбук, будто это способно увеличить приток воздуха.

Ноутбук задевает мамино блюдце с чашкой, она опрокидывается, и светлая горячая жидкость некрасивым пятном расплывается на ее брюках.

Мать шипит и вскакивает с места, пытаясь руками отдернуть ткань от кожи. Я тоже подрываюсь. Как бы то ни было, причинять ей боль я не хотел.

— Извини, я не нарочно.

— Ничего. Я сейчас. — Она поджимает губы и выходит из кабинета.

Я снова сажусь в кресло и перевариваю наш недолгий разговор. Что ей нужно? Родительница однозначно явилась не посочувствовать, а выяснить что-то.

Восстанавливаю в памяти ее позу и каждое слово, надеясь найти там подсказку, и едва не вздрагиваю от громкой мелодии.

Звонит ее телефон. Я мельком смотрю на экран и собираюсь отвести взгляд, как меня будто магнитом тянет обратно.

Последние три цифры «666» кажутся мне смутно знакомыми. Я точно их где-то видел. Где?

И тут меня прошибает холодный пот. Не может быть...

Телефон умолкает, а я быстро открываю верхний ящик стола и роюсь среди бумаг. Наконец достаю оттуда папку с надписью «Егор Боцманов».

Открываю первую страницу с его данными и хватаю мамин телефон, сверяя цифры.

В это время ей приходит сообщение с этого же номера: «Мне нужны еще деньги».

Сердце начинает стучать где-то в горле, а в ушах шумит.

Я недоверчиво пялюсь на номер в телефоне. Потом на номер в папке. Снова в телефоне. И снова в папке.

В голове звенящая пустота. Я никак не могу поверить в этот театр абсурда.

Теперь понятно, отчего Боцманов вдруг воспылал любовью к Элине и решил к ней вернуться, — по наводке матери. Непонятно только, за каким чертом ей это понадобилось, ведь мы расстались, и она в курсе.

В этот момент дверь открывается, и родительница вплывает с холодной улыбкой на губах. На ее штанах теперь просто мокрое пятно.

Она видит свой телефон в моих руках и столбенеет.

— Ты ничего не хочешь мне объяснить? — рявкаю я и протягиваю ей мобильник.

Мать берет его из моих рук, смотрит на экран и приоткрывает рот.

— Я...

— Можешь не отпираться, я в курсе, чей это номер. Зачем ты подослала к Элине Боцманова? Для чего тебе это? — продолжаю греметь я. — Мы и так развелись!

Она по-прежнему молчит.

— Говори! Что тебе нужно от нас?!

Мать вздрагивает и морщится, будто от боли. А я чувствую, как гнев неконтролируемо разливается по венам. Это уже слишком. Ладно я и ее попытки манипулировать мной, но Элина-то при чем?

— Что такого тебе сделала Элина? Что? Мы уже не вместе, отстань от нее!

Я громко дышу, сканируя мать взглядом. Она молчит. Слава богу, хоть не пытается сочинить очередную байку. Я все равно не поверю.

— Ну же? Отвечай!

— Ты еще не понял? — приподнимает бровь мать и добавляет уже тише, качая головой: — Ты еще не понял...

Да куда уж меня разобраться в ее многоходовках и умении плести интриги! Она годами оттачивала этот навык и достигла совершенства — хоть курсы открывай. Я сейчас не силюсь вникнуть и решить сей ребус.

Однако меня вдруг озаряет, и в голове наступает предельная ясность другого рода. Словно вся снежная пыль улеглась после многолетнего бурана, и я наконец увидел все то, что раньше было сокрыто от моих глаз.

— Знаешь что, мама? Кое-что я все-таки понял. Ты больше не будешь лезть в мою личную жизнь. Совсем. Вообще. Никогда. Отныне никаких знакомств, попыток настоять на своем и свести меня с очередной особой голубых кровей. И никаких игрищ в умирание, я больше на это не куплюсь.

— Марк! — Мать берет оторопь, но она быстро проходит в себя и цедит сквозь зубы: — Не смей так разговаривать с той, что тебя родила!

— А ты не смей вести себя со мной так, будто я все еще ребенок. Я в состоянии сам разобраться со своей личной жизнью!

— Да-да, — закатывает она глаза, — я вижу, как у тебя это получается.

— Ты меня не слышишь, — намеренно понижаю тон я. — Я повторю в первый и последний раз. Не знаю, на что я так долго надеялся. Как дурак верил, что смогу убедить тебя и ты в конце концов примешь меня и мою позицию: я женюсь когда захочу и на ком захочу. Теперь ясно вижу, мой выбор ты не примешь никогда. Пусть так, мне все равно. Скажу одно: еще хоть одна попытка влезть в мою личную жизнь, манипуляция или подковерная игра с твоей стороны, и я полностью прекращу с тобой общаться.

— Ты не посмеешь... — бледнеет мать.

— Вот и проверим.

Я встаю с места, огибаю стол и быстрым шагом иду к выходу, оставляя мать наедине с ее мыслями. Пусть сколько угодно беснуется и причитает, что ее «бросил» и «предал» родной сын.

У меня дело поважнее: нужно предупредить Элину и набить морду этому подонку, Боцманову. Он больше к ней не приблизится.

Уже через пять минут ворота отъезжают в сторону, и я выруливаю из гаража на дорогу.

Как назло, достаточно скоро встреваю в пробку, и стоять мне в ней еще как минимум минут двадцать, судя по навигатору.

Я раз за разом безуспешно набираю номер Элины: она не отвечает. Занята? А может, не хочет разговаривать, что вероятнее. Только бы оказалась дома и открыла, ведь мне непременно нужно сообщить ей о том, что вычудила ее бывшая свекровь.

Как в Елизавете Карловне Вильман, особе голубых кровей, вместе с достоинством и величественным видом сочетается такая подлость и ограниченность? Не то чтобы я не знал, на что она способна, но на такое...

Ее самодовольный и заносчивый вид до сих пор стоит перед глазами, и я нисколько не сомневаюсь: родительница так и не поняла, что перегнула палку.

Всему есть предел и у всех бывает так называемая последняя капля. Ее мерзкий поступок стал моей. Наверное, я бы долго еще терпел, если бы дело касалось лично меня, но подослать Боцманова к Элине, даже несмотря на то, что мы уже не вместе, — это за гранью.

Я с жаром распекаю себя за то, что не осадил мать раньше. Стоило это сделать еще в тот момент, когда она отправила Дарину на Кюрасао. Хотя нет, тогда я продолжал наивно верить, что мать вот-вот все поймет и не станет встревать в мою личную жизнь.