Ольга Белозубова – Развод. Только (не) ты (страница 13)

— А что такого? Я всего лишь говорю правду.

— То есть все эти годы, когда я не спала ночами...

— Ой, началось, — перебивает он. — Не спала, жертвовала... Мне это уже надоело. Ты своей жертвенностью меня просто придавила. Удавку на шею накинула.

— Как тебе не стыдно! — взрываюсь я. — Я ведь за все это время ни разу не попрекнула тебя тем, через что прошла. Ни слова тебе не сказала…

— Я тебя умоляю, Ань, — Андрей прищуривается, — хватит этого цирка. Да, ты не говорила. Но это читалось между строк каждый гребаный день — в каждом твоем взгляде, во всей тебе. Знаешь, что самое смешное? Пока ты изображала великую жертву, я просто притворялся. Из жалости, наверное.

— Из жалости?!

— Ну да, — он пожимает плечами. — Думал, куда ты денешься такая... среднестатистическая. А с Никой у меня настоящая жизнь. Понимаешь, она не пилит меня напоминаниями о своих заслугах — ни словом, ни взглядом. Она просто берет и делает. И у нее это получается гораздо лучше, чем у тебя.

Он встает, подходит к зеркалу и поправляет дорогой галстук.

— И вот что я тебе скажу: ладно бы та авария хоть как-то на тебя повлияла, что-то изменила. Я вон многое переосмыслил: хожу в спортзал, слежу за собой, расширяю кругозор. Опять же, развиваю бизнес. А ты... ты как была курицей-наседкой, так ею и осталась. Только теперь еще и старой стала.

— Ты... ты просто чудовище, — в полном шоке шепчу я.

— Нет, дорогая, я просто наконец-то с тобой честен. А сейчас извини, мне пора. У меня свидание. Не хочу опаздывать — Ника этого не любит. Она, знаешь ли, девушка с характером. Не то что ты — половичок у двери.

Андрей направляется к выходу, но останавливается в дверях.

— Да, и еще... Можешь оставить себе все эти фотографии, — он машет рукой на наши семейные снимки на стене. — Мне они без надобности. У меня теперь новая жизнь, а старье пусть остается в прошлом. Как и ты.

Глава 8. Ты отдашь его ей?

Анна

Я сижу на кровати, глядя на закрывшуюся за мужем дверь. В ушах все еще звенят его последние слова.

Внутри все словно выжжено — ни одной живой клетки, только пепел и горечь.

Как. Он. Мог?

«Курица-наседка», «половичок», «безжизненная»... Я прижимаю ладони к ушам, словно это может заглушить эхо его жестоких слов в моей голове.

А ведь я сама сказала про развод! Сама решила отпустить его. Почему же он так? Зачем было топтать меня, унижать, смешивать с грязью?

И тут меня осеняет: муж ведь оправдывался. Нет, не передо мной — перед самим собой.

Ему нужно было выставить меня никчемной, ничтожной, недостойной, чтобы оправдать свое предательство. Чтобы не чувствовать вины за то, что бросил женщину, которая отдала ему всю себя без остатка.

«Притворялся из жалости» — вспоминаю его слова, и к горлу подкатывает тошнота. Сколько времени он жил двойной жизнью? Сколько я была для него обузой, помехой его «настоящей» жизни с любовницей? Скорее всего, у них все закрутилось не сразу, а только после того, как он встал на ноги и вернул себе бизнес. С моей помощью!

Ника... Интересно, знает ли она, что влюбилась в труса и предателя? В человека, который способен растоптать двадцать три года совместной жизни, обесценить любовь и преданность, превратить священные воспоминания в «старье»? Знает, конечно, не может не знать. Наверняка верит, что уж с ней-то у него все будет по-другому.

Слезы текут по щекам, но я их даже не вытираю. Пусть. Это последние слезы, которые я пролью из-за него.

Потому что человек, которого я любила, умер. А это существо, этот жестокий, циничный незнакомец в его теле — он мне чужой. И пусть забирает свою «настоящую» жизнь, свою молодую любовницу, свои амбиции и свой спортзал и катится подальше!

Только почему же так больно? Почему каждый вдох отдается мучительной судорогой в груди? Почему хочется кричать от бессильной ярости и отчаяния?

А потом приходит понимание — Андрей специально сделал это. Специально уничтожил все светлое, что было между нами. Чтобы я возненавидела его и не пыталась вернуть. Чтобы обрубить все концы одним махом — жестоко, безжалостно, навсегда.

И сдается мне, тут не обошлось без помощи его любовницы. Наверняка она вкрадчиво нашептывала ему на ушко, что я буду пытаться его удержать, вернуть, отобрать у нее. Вот муж и постарался обставить все так, чтобы мне и в голову не пришло пытаться сохранить наши отношения.

Что ж, у него вышло.

Я не прощу. Никогда не прощу этих слов, этого презрения, этого унижения. Потому что есть вещи, которые нельзя забыть. И есть раны, которые не заживают, только затягиваются со временем, продолжая периодически напоминать о себе.

Я медленно поднимаюсь с кровати.

Дрожащими пальцами касаюсь фотографий на стене — тех самых, что он так небрежно «оставил» мне. Теперь это действительно пустые картинки.

Затем иду в ванную, и взгляд невольно падает на полку с его бритвенными принадлежностями. Надо будет все это убрать. И его одежду из шкафа. И фотографии со стен. И...