Ольга Батлер – Последний Кот в сапогах.Повесть о дружбе и спасении в блокадном городе (страница 15)

В комнате с сентября стояла, раскорячившись на коротких бульдожьих ногах, буржуйка. Трубу от нее направили в общую печку, угол которой выходил в комнату. Таня сидела перед буржуйкой, подкармливая ненасытный огонь газетами и журналами. Рядом грелся Рыжик. Рискуя опалить бока и усы, кот то прижимался к печке, то тянулся к приоткрытой дверке, за которой плясало пламя.

Таня перелистывала напоследок июньский номер «Чижа» перед тем, как сунуть его в буржуйку. В середине журнала были вынуты страницы, потому что раньше она всегда складывала их и сшивала в самодельные книжечки.

Не так давно этот номер считался свежим. Но это было в другой жизни, где велосипедисты беззаботно катались по парку, как на этом рисунке к стихотворению Михалкова, и самыми большими войнами казались гражданская и белофинская[12]. А теперь даже рассказ о красном командире Щорсе выглядел историей очень далеких лет.

От одной картинки трудно было отвести взгляд. На ней капризный мальчик отказывался от обеда. Перед ним стояли две тарелки: одна — с супом, другая — с огромными ломтями хлеба и булкой.

А у Тани в кармане лежал кусочек лепешки из жмыха. Этот жмых называли дурандой. Мама испекла лепешку, добавив в нее последний сахар. Получилась почти конфета. Хорошо было сидеть около огня, отламывая по крошечке от лепешки. Главное, не съесть все быстро, потому что дуранда спасала не столько от голода, сколько от страха. Даже когда Таня просто сжимала этот комок пальцами, на душе делалось спокойнее.

Что только люди не ели сейчас: вареные кожаные ремни, оладьи из горчицы, землю со сгоревших Бадаевских складов. На этих складах хранился сахар, во время пожара он расплавился и пропитал землю. Дядя Саша купил сладкую землю, настоял ее на воде, прокипятил. Получилась мутная жидкость. Он уверял, что похоже на кофе.

Чтобы не съедать весь паек сразу, мама придумала распорядок дня: завтрак, обед, ужин. Это создавало видимость нормальной жизни. Хотя от знакомой еды мало что осталось. Люди сами порой не знали, что отправляют в желудок.

Сразу после завтрака, на который был кусочек хлеба с кипятком и солью, Таня начинала поглядывать на ходики: до обеда еще пять часов. На обед мама давала дочке ложку пшенной каши и студень из столярного клея. Чтобы приготовить студень, она вымачивала в воде черные кубики клея, а потом долго варила их с лавровым листом.

Есть хотелось все время: Таня голодной ложилась спать, видела во сне вкусные блюда и просыпалась все с той же сосущей болью в желудке. Детям запретили говорить про еду. Но, если взрослых не было рядом, Таня и Майя кормили своих кукол выдуманными обедами. В их памяти часто всплывал тот летний день во дворе и крик: «Живые землю едят!». Земля — еда, вода — молоко…

Люси Сахарной Головки уже не было в живых. Тело дворовой дурочки несколько дней пролежало рядом со скамейкой. Мимо него многие проходили, и ни у кого не было сил отвезти Люсю на кладбище. Потом пошли страшные разговоры, что у мертвой пропала нога.

Мама сказала, это собаки погрызли. Но собак в городе давно не было видно.

— Мам, а людоеды… они существуют?

— Есть несчастные, которые сходят с ума от голода. Их можно только пожалеть… И есть другие, которые не голодны, полны сил, разум не потеряли и при этом готовы погубить невинного человека. Вот они настоящие людоеды, даже если не едят людей.

В эти дни все вышло наружу. Исчезли «не такие уж плохие» или «почти хорошие» люди. И остались просто плохие или хорошие. Притворяться стало невозможно. Плоти становилось все меньше, душа оголялась. Тело — это одежда души, без него она не могла находиться в этом мире. Как же быть? Спасать тело любой ценой, не считаясь ни с кем и ни с чем? Но главное-то как раз — душа. Именно она просила не переступать эту черту. В голодном и холодном городе ее слышали очень и очень многие. Они называли этот голос совестью или чувством долга.

Вот мужчина с измученным лицом, не похожий на героя. Он поселился на работе. Возвращаться домой у него не находилось ни сил, ни времени. Он был директором хлебозавода и отвечал за то, чтобы в чанах каждый день было замешено тесто для форм и горячих печей. Горожане ждали от него хлеба, они с ночи мерзли в очередях перед булочными.

А он часто не понимал, из чего делать этот хлеб. При нормальной жизни все было просто. Для выпечки требовались вода, мука, соль и, конечно, тепло, терпение и забота. Сначала оживала сделанная из воды и муки закваска: она начинала бродить, на ее поверхности появлялись пузырьки. Этой закваске, как любому организму, требовалась подкормка, и ее кормили все теми же водой и мукой. Через несколько дней, увеличившись в размере, она уже была готова для замешивания в тесто. Так просто и гениально задумано, без лукавых посторонних добавок. И каков получался результат!

Вода, соль, тепло, забота и дрожжи на хлебозаводе были. Но остро не хватало важнейшего элемента, муки. Для ее сбора были подметены все сусеки, выскреблены короба, вытрясены мешки. Со стен и из-под половиц в цехах собран мучной смет. В чаны пошли грубая обойная мука, солод, овес. И даже невообразимые в мирное время лузга, жмых, сосновый луб, целлюлоза. Из этой смеси каким-то чудом получался хлеб. Вот он, горячие буханки только что вынуты из печи. Люди, которые будут его есть, скажут, что он очень даже вкусный, а пахнет просто удивительно.

Это была заслуга не только директора и его усталых пекарей, но и других ленинградцев, тоже совершенно не похожих на героев. Заслуга вот этой женщины, например. Подняв воротник пальто, она брела сквозь метель. Обычная прохожая, ничего героического в ней не проглядывало. Полтора часа пешком — это был ее путь из дома на работу. Она шагала медленно, потому что была очень слаба. Женщина несла за пазухой живые дрожжи, сохраняя их своим теплом.

Дрожжи эти были необыкновенными, их рецепт изобрели в лаборатории, где она работала. С обычной закваской тесто не поднималось, хлеб получался похожим на пластилин. Только новые дрожжи, эта прекрасно подобранная семейка бактерий, заставили бродить тяжелое блокадное тесто. Женщина никогда не оставляла их на работе, носила важные дрожжи в тепле у самого сердца на случай, если лабораторию разбомбят. Она сделала все, что было в ее силах.

И директор хлебозавода сделал все, что смог. Через полтора года он умер, окончательно подорвав здоровье. И пожилой светлоглазый пекарь с опухшими из-за голода ногами — он на своем веку выпек немало вкусных булок и сладких плюшек для детей, — тоже умер прямо на работе. Потому что ни кусочка не взял для себя. Пекарю несложно украсть хлеб. Случались моменты, когда никто его не видел. Кроме его собственной совести, которая напоминала, что каждый кусок — это чья-то единственная еда на целый день.

Или вот женщина-хирург, которая оперировала раненых в неотапливаемой операционной. У нее от мороза нарастали ледяные кристаллики на белой маске и руки заледеневали. Но и с обмороженными руками она продолжала каждый день спасать жизни. Спасла их сотни, прежде чем сама свалилась с дистрофией.

А еще были ученые, у них хранились нетронутыми редкие сорта орехов, инжира, тонны семян, десятки килограммов риса, кукурузы. Из этих запасов можно было наварить много вкусных обедов. Но ученые понимали, что семена, результат кропотливого труда селекционеров, понадобятся стране после войны. Ведь такой коллекции нет нигде в мире. В случае потери ее не восстановить.

Поэтому они сами ничего не трогали и воров к стеллажам не подпускали. Главными ворами были крысы. Их в городе становилось все больше. Хитрая Бука и ее дети, не встречая отпора, обнаглели. Они несколько раз сбрасывали жестяные контейнеры с семенами на пол, чтобы с них слетели крышки.

Хранители коллекции, шатаясь от слабости, собирали по зернышку все рассыпанное и снова запечатывали. Вскоре они придумали связывать жестянки по несколько штук. Теперь крысам не удастся столкнуть их. Бесценная коллекция переживет Блокаду. Семена разошлют по стране, они упадут в землю и прорастут, принесут богатый урожай. Но многие хранители не доживут до этого, умрут от дистрофии.

Эх, если бы можно было в те дни ножницами вырезать Ленинград, как из бумажной карты, и перенести вместе со всеми дворцами, мостами, книгами и умирающими от голода и холода прекрасными людьми куда-нибудь в края, где много солнца и еды. Хотя бы в алмазный Парагвай, о котором пела мама. Хотя бы до весны. Немцы прилетят бомбить, а Ленинграда не видно, одна вода кругом.

Но нет, нельзя было исчезать, ни на день. Ведь враг только и мечтал о том, чтобы не стало на его пути этого вредного мастеровитого города. Враг гордился своей аккуратностью в любых подсчетах. Он ожидал, что Ленинград вымрет за зиму. Но недоумение немцев росло: такого не может быть! Осажденный город, умирая, продолжал отправлять на фронт оружие, танки и даже свою последнюю кровь.

Рыжик голодал вместе с хозяйками. Шерсть кота свалялась, от недоедания у него появились колтуны. Ему тоже было холодно. Таня, мама и Рыжик теперь проводили много времени в постели. Мама клала под одеяла нагретые на печке чугунный утюг и кирпич. Таня, чтобы не упустить тепло, делала для кота маленькую норку, и он охотно забирался внутрь.