Ольга Апреликова – Зеленый мост. Бесплатные сказки дорого стоят (страница 9)

По дороге в школу отвлеклась – в голове чудо не вмещалось, вываливалось. Надо было обходить лужи на тротуаре. Лужи отражали светлое серое небо и казались провалами в другой мир, серый и светлый. Оступишься – и поминай, как звали. Будешь падать и падать в серую холодную пустоту.

В школе оказалось, что Танька-фигуристка явилась в новой розовой толстовке с надписью «Аngel of your love», с вышитыми золотыми крылышками на спине. Она, среди сине-черно-серой толпы ребят, гордо прогулялась по всем четырем этажам школы под восторженные и глумливые смешки и умудрилась не нарваться на завуча. Счастье ее было настолько розовым и неподдельным, что Мишка тихо прислонилась к стеночке и несколько секунд завидовала этому состоянию счастья до искр в глазах. Кулябкин рядом, которому проплывавшая мимо Танька небрежно бросила: «Привет, Колянчик», так вообще остолбенел. Пришлось со звонком брать его за рукав и тащить на английский. 3

А в класс, минут пять спустя, завуч привела странного новенького. Под конец четверти, под конец девятого класса, за два месяца до экзаменов?

Мальчик был ростом намного ниже всех парнишек, худой, темноволосый, кареглазый – очень похожего Мишка видела в зеркале. Казалось даже, что ему не пятнадцать, а куда меньше. Но вышло, что он, наоборот, старше: завуч сказала, что Игнат Панкратов пропустил год по болезни – как сама Мишка когда-то! – и вот теперь вернулся в школу заканчивать девятый класс.

Что-то в нем, двигающемся между парт к свободному месту плавно, как сквозь воду, было странноватое, как в заколдованном каком-нибудь принце из аниме: тихий, молчаливый, аккуратный и красивый как переодетая девчонка. Сел за последнюю парту через проход от них с Кулябкиным. Что он, мелкий такой, увидит с последней парты? Но ведь она-то видит? Хотя на что там смотреть у доски… А учителей и так слышно.

Да он еще вдруг пришел со скетч-буком. Выложил вот на парту открыто, вместе с учебником по английскому.

– Художник, значит, – Кулябкин обрадовался жертве и потянул скетч-бук у пацана из рук.

– Художник, – пожал плечами новенький и сам отдал скетч-бук. Добавил отчетливым шепотом: – Кого нарисую, тот помрет. Вон, видишь – они все померли.

– Дурак, что ли, – отмахнулся Кулябкин, листая плотные страницы, изрисованные сплошь, без пустых мест.

У Мишки, сидевшей рядом, зарябило в глазах: портреты, странные дома, машины, роботы, какие-то символы, злые гномы, скелеты, голые красотки.

– Круууто, – восхитился Кулябкин, но вдруг слегка покраснел и прикрыл какую-то красотку от Мишки. – Слуш, Художник, нарисуй мне аватарку для ВК, вот чтоб ни у кого похожей не было! Вот робота такого нарисуй, да?

– Да запросто, – ответил новенький, глядя почему-то на Мишку. – Вот сейчас на уроке и нарисую. А ты мне за это место уступишь.

– А списывать я у кого буду? – Кулябкин бросил ему скетч-бук и обнял Мишку за плечи. – Не, в топку твои картинки!

– А я тебя тогда нарисую и ты помрешь, – новенький улыбнулся, как нежный ангел.

– Иди ты нафиг, – заржал Кулябкин, но Мишка ощутила, как он вздрогнул.

Он доверчивый, Кулябкин. Коля-Коля такой совсем. Хоть и страшный. Симпатичный, глупый и здоровенный, как подъемный кран. Мог бы легко прихлопнуть Игната ладонью, но ведь пожалеет, добряк. Мишка выкрутилась из-под его тяжелой ручищи.

Учительница указкой погрозила им от доски, и все притихли. Кулябкин забыл про новенького и уставился на розовую Танькину спину с золотыми крылышками. Спина была похожа на подушку. Танька села далеко, за парту у самых дверей, чтоб с первой ноты звонка выпорхнуть в десять минут приключений первой перемены.

Кулябкин был теперь Мишке вроде как друг. Дурак, но беззлобный; Мишкино превращение из обычной ученицы в двоечницу, а потом обратно в обычную ученицу воспринимал все равно что смену зимы на лето и ждал, что и с ним вдруг случится такое же чудо и двойки сами исчезнут, надо только подождать, на всякий случай держа Мишку, которая разрешала списывать, под рукой. Мишке же «дружба» Кулябкина тоже была нужна: во-первых, он в самом деле был добрый. Во-вторых, его мать владела маленьким продуктовым магазином, и потому у Кулябкина рюкзак всегда был набит шоколадными батончиками, чипсами, копчеными колбасками, орехами и иногда неожиданной ерундой вроде сушеных яблок или вяленых томатов. Чипсы и колбаски Кулябкин жрал сам, а все шоколадные батончики охотно отдавал Мишке, причем не за списывание, а просто так, а Мишка тащила домой для Катьки. Однажды они даже эти батончики по способу из интернета расплавили, подмешали раскрошенного печенья и состряпали липкий тортик. В-третьих, как девушка ему, разумеется, нравилась Танька «want love», то есть, ой, с сегодняшнего дня «Аngel of your love», поэтому мелкая худая Мишка от его лапанья была избавлена – ровно как и от внимания других мальчишек, которые в зону интересов крупного и дурного Кулябкина старались не вступать. Сложные орбиты Танькиной жизни меж другими парнями порой повергали его в изумление или негодование, но, как встрепанная комета из черных глубин космоса, Танька неизменно возвращалась к нему, клала голову на плечо и выпрашивала «чего-нибудь вкусненькое». Дурак Кулябкин замирал от счастья, не понимая, что все Танькино сердце занято таинственной «нищасной любовью», а он ей «просто друг». Через пару уроков Танькино естество уводило ее в новый полет, а Кулябкин плюхался обратно за парту к Мишке, кое-как умещал под партой крупные мослы и жаловался:

– И чо? Ну, вот скажи – и чо? Я ей вон всю копченую колбасу скормил даже, а она? Опять вон целую перемену с этим Петровым из десятого. А в столовке с Серегой из одиннадцатого стояла ржала, аж на втором этаже слышно… Дай, слыш, алгебру спишу, хоть про эту розовую корову думать перестану…

Сейчас в его невменяемых глазах сияли отражения золотых крыльев.

А Мишка внимательно посмотрела на этого Игната: ну красивенький, да. Бледный, в глазах романтическая тьма. Встретил взгляд Мишки и опять нежно, как ангел с картин Возрождения, улыбнулся. Ему-то зачем понадобилось сесть с Мишкой? Но, в общем, Мишке было не до него, и она, съежившись, спряталась за Кулябкина. Шел английский, а она хотела пятерку в четверти. После каторги курсов в языковом центре на Невском школьный английский казался ей танцами милых белых мышек в картонном театре, и пятерки посыпались в электронный журнал, как крупа из порванного пакета, а учительница сама предложила записаться на ОГЭ по английскому. Мишка этот вызов приняла.

На следующий день Кулябкин в школу не пришел.

Новенький подсел к Мишке и открыл скетч-бук: Кулябкин там был нарисован в виде подъемного крана, и Мишка передернулась. Спросила:

– Меня тоже нарисуешь, если отсяду?

– Нет. Мне тебя не нарисовать, ты красивая слишком. Почти как я.

Мишка растерялась. Игнат усмехнулся, и что-то в его улыбке было непоправимо взрослое, нехорошее:

– А ты заметила, что мы с тобой почти на одно лицо?

– Да ты как будто из зеркала вылез, – кивнула Мишка. – Какая-то потусторонняя тварь.

– Спасибо, – Игнат довольно, как сытый вампир, улыбнулся. – Я достаточно зловещий?

– Достаточно для чего? Чтоб воткнуть в тебя осиновый кол? – она покрутила в пальцах остро заточенный карандаш.

– Не надо, – отодвинулся он. – Даже если карандаш вряд ли из осины – проверять не будем… Блин, опять не повезло, ты умная оказалась… Все, любовь отменяется, давай просто дружить.

– А Кулябкин? Выживет? – она кивнула на скетч-бук.

– Если ты согласна дружить, я припомню отменяющее заклинание, – лучезарно улыбнулся он и положил перед Мишкой крошечного пластмассового ангелочка. – Отдаю в залог свою копию… Слушай, Мишка, а ты что, правда меня не помнишь? Мы ж с тобой учились вместе в началке, ну, у Елены Аркадьевны, помнишь? Она еще каждый месяц волосы в разный цвет перекрашивала?

– Тебя – не помню… А волосы, то рыжие, то белые – помню…

– А потом ты в пятый класс с нами не пошла, пропала.

– Я болела, – разъяснять, почему, Мишка не собиралась. И почему сторонилась потом бывших, оставшихся в детстве одноклассников, тоже. – Но так вроде тебя по школе помню. Но давно не видела.

– Год пропустил, – отмахнулся Игнат и подтолкнул к Мишке ангелочка: – Можешь тыкать иголками, если не буду слушаться.

С того дня пластмассовый ангел жил у Мишки в пенале. Кулябкин по телефону сказал, что неделю доктор велел дома посидеть, потому что в качалке Кулябкин то ли что-то потянул, то ли растянул – Мишка недослышала, так он веселился, что законно может прогуливать. Школа шла своим чередом. Год – тоже, неделя за неделей. В ночь на первое марта выпал какой-то неуместный, глупый после бесснежной сухой зимы обильный снег, а на следующий день растаял, и город поплыл в грязной воде по щиколотку, захлестывая тротуары бурыми веерами грязи из-под равнодушных колес. Ладно, надо потерпеть, ведь уже весна. Еще три недельки – и каникулы.

К браслету она незаметно привыкла, как будто он всегда был таким. К Игнату – тоже привыкла. Он на всех уроках сидел рядом, и терпеть его было легко. От него не пахло конем, как иногда от Кулябкина; он умно шутил, трудные задачи по геометрии вместе они разбирали куда быстрее, и телефон носил громадный, удобно вместе смотреть всякие залипушки с ютуба. Про себя не рассказывал, сам ничего не спрашивал, плохо ни про кого не говорил, на всех прочих одноклассников, даже на самых красивых девчонок, ему было плевать. Сидел рисовал всяких монстров в скетч-буке каждую свободную минуту.