Ольга Апреликова – Лимба (страница 8)

– Мама, я хочу что-нибудь новое из школьной одежды.

Мама уронила вилку в салат, выудила, заменила:

– И?

– Или в ателье, что ли, сходить, – струсила Лимба. У мамы был принцип, что баловать дочь – только вредить, потому Лимба никогда ничего не ждала. – Все юбки болтаются, блузка колом стоит, тоже как мешок. Пусть ушьют.

– Ешь как следует, – мама поставила перед ней тарелку с котлетами. – Не надо ателье. Ты вроде подросла, поумнела, загорелая такая приехала, красивая, так что в самом деле нужно тебе что-то прикупить, а не это вот все… Наверное, одноклассницы модные пришли? Вы ж вымахали все… Кроме тебя. Не ешь потому что ничего.

– Да в общем обычные. Новенькая только… Из Москвы. Вроде бы и обычное платье, но какое-то… Элегантное. Я тоже хочу.

Мама вдруг взглянула нормальным взглядом, не острым, а – ну просто как ореховое суфле – и улыбнулась, что еще подозрительнее:

– Хорошо, дорогая. Я давно ждала, когда попросишь. Давай в прямо в субботу с утра и пойдем, ничего страшного – первую субботу прогулять, у всех дачи, поездки. А мы устроим себе день покупок. Тебе, кстати, и пальтишко на осень нужно, и сапожки или что ты там хочешь, ботинки?

В субботу… В субботу!! А море с арбузом?!

Но сегодня еще только вторник. У мамы такая работа, что там, как в паровозной топке из старого кино, сгорают любые праздники вроде Восьмого марта или Нового года, где уж там уцелеть обыкновенной субботе. Поживем, увидим.

– Насчет подготовки к экзаменам, – еда у мамы на тарелке так и оставалась нетронутой. – Если нужно курсы или репетиторов, говори. Но я…

– Не нужно. Я сама.

– Точно?

– Я справлюсь, – Лимба не хотела выволочек потом, когда поступит в свой институт, а не в тот, куда ее отправляет мама: мол, зачем я тратила такую прорву денег. – Все же в порядке.

– Не похоже, – мама смотрела с подозрением. Интуиция у нее, как у змеи. – Ты, дорогая, что-то задумала?

– Просто хочу медаль.

– И все? Ты бы и так на экономический поступила. Зачем тебе тратить столько сил на всякую ерунду? Только нервную систему изнашивать, а ты и так впечатлительная.

Не объяснять же ей, что медаль нужна для свободы выбора. Чтоб увильнуть от экономического и жить для себя. Жить, как самой захочется. Ну и еще отец-то что сказал? «Без репетиторов мало ли что пятерки в школе, ты докажи, что на самом деле умная – поступи на бюджет, вот это будет несомненный результат. Тогда и посмотрим». А на что посмотрим? Непонятно. Медаль нужна. Или нет? Стоп, не надо сомневаться. Цель поставлена, надо действовать. Если отцу нужно такое доказательство, что дочь не дура – ну, хорошо! Если медаль избавит от маминой опеки во всем – ну, хорошо!!

Но что-то подсказывает, что тогда они придумают другие резоны, чтобы в ней сомневаться. Бояться. Беспокоиться. Или что там они придумают. У них будто соревнование, кто больше в ней сомневается. Бедняги. Нет. Бедняга тут – она. Осточертело уже все. Так, спокойнее.

– Хочу хотя бы медаль за такую каторгу.

– «Хотя бы»? А какую еще награду ты хочешь? – голос мамы стал как нож. Пусть вот как этот, на скатерти, столовый, тупенький, но все равно – нож. – Ты же для себя учишься. Не для меня.

– Да, и спасибо, что у меня есть такая возможность, – огрызнулась Лимба, привычно внушая себе, что уедет отсюда сразу после Выпускного. А лучше – сдав последний экзамен. На кой черт ей этот Выпускной. И родители к ее жизни больше не будут иметь отношения, и разлука с ними точно не заставят ни ее, ни их страдать. Так что добавим и им, и себе счастья в этот мир. – По-твоему, я просто тщеславная дура и медаль мне нужна для статуса, да?

– Я еще разберусь, зачем тебе медаль, – пригрозила мама. – Как же ты такая уродилась…

– Что ты от меня хочешь, мам? Все же в порядке. У меня вон даже четверок не бывает, денег не прошу, не хамлю, с мальчиками не путаюсь, школа-дом, даже олимпиады эти чертовы выигрываю. Образцовая дочь, нет?

– Вот это и настораживает. Баська, достижения – это ловушка. Ну, получишь ты медаль в школе, круто. Потом, скорей всего, красный диплом в институте. А потом? Какие достижения?

– Мам, а разве ты сама не такая?

– Потому я и не хочу тебе этой гонки.

– Мам, мне не для почестей медаль нужна. Не волнуйся, я знаю про дофаминовые гонки за успехом и кортизольные откаты. Просто скажи, что надо сделать, чтоб ты успокоилась, и я сделаю.

Мама откинулась на спинку стула и уставилась свирепо, будто взглядом втискивая Лимбе в мозг мысль:

– Дочь, все, что мне нужно, это то, чтоб ты была счастлива.

«На свете счастья нет, а есть покой и воля3», – тут же пушкинское стихотворение зачесалось где-то за ее лобными долями дрессированной отличницы и детским ее почерком вылилось полностью из заветной колбочки с полки «младшие классы» – на виртуальном альбомном листочке, вымоченном предварительно в заварке. Это в шестом, что ли, мама-Гусь так приучала их к поэзии. Потом весь класс был увешан этими жухлыми листочками, как палой листвой. Лимба заткнула в себе шестиклассницу-декабристку и просто улыбнулась маме как могла мило и доброжелательно. Маме не надо знать этот текст про побег.

А интересно, Ирге тоже нужна медаль? А зачем? Утром в школе – опять эта сероглазая в черном словно вышла из зеленоватой глубины зеркала – Лимба так прямо и спросила Иргу, не поворачиваясь, а глядя в глаза через стекло:

– Ты идешь на медаль?

– А нужно?

– Мне – да.

– Мне, наверное, тоже нужно, – Ирга смотрела на себя в зеркало, как на чужую девчонку, которая ее не особенно и интересовала. Стрижка у нее была интересная, но как-то не слишком ей шла, будто тоже была чужой, будто еще недавно у нее были длинные волосы, а теперь вдруг она постриглась и еще не привыкла. – Вроде раньше было нужно… Жизнь ведь продолжается. Да, нужно, чтоб родителям показать, что со мной все в порядке.

А на самом деле, похоже, не в порядке. Глаза у нее опять стали жуткими, как серые ледышки. Она, как и Кран, думала о своем и жила своим, только оно было каким-то… Жутким. Еще страшнее, чем у Крана. Лимба отвела глаза, потому что ощутила, что будто подглядывает за чем-то личным, и спросила как о неважном:

– Как у тебя оценки за десятый?

– Четверок нет… «Математическая вертикаль» с девятого…

– Тогда медаль – почему бы нет.

– Папа тоже так говорит. Нарочно мне эту школу нашел.

– Есть и получше школы.

– Тридцатого августа в пафосные школы уже не за какие деньги не попасть. А то меня поздно из санатория забрали, и в Петербург вот на днях переехали. А что школа. Все равно в одиннадцатом толком все важное уже не учителя и школа решают, а собственная упертость. А эта школа незаметная, но стобалльников по математике много, так что вполне сойдет.

– Сойдет, – кивнула Лимба. Странная история. Почему такой спешный переезд, что даже заранее школу не подыскать? Ну да ладно, не надо расспрашивать, захочет – сама расскажет. Теперь Ирга – часть ее жизни, по крайней мере, до экзаменов и выпускного. Да и потом ее из памяти не сотрешь, так что надо поладить, надо так жить, чтоб воспоминания не были противными… Вот бы правда верить в судьбу, которая с каким-то важным смыслом поместила Иргу в ее, Лимбы, жизнь. Но так не бывает. Жизнь – просто хаос событий и случайностей. – Тогда просто учимся.

– Учимся, – без тени насмешки кивнула Ирга. – Хоть чем-то надо заниматься. И будет понятный результат.

Что-то не больно-то обычное пережитое за ней стоит, как и у Крана. Страшноватое. Лимба немного испугалась: ведь если расспросить и Ирга, не дай бог, расскажет – эту дверь нельзя будет закрыть. Придется знать про какую-нибудь там несчастную любовь или там что. Нет уж, хватит помогать людям, вон Пончику – разве помогла? Только хуже сделала. И вообще у Лимбы своя карусель с лошадками. И единорогами.

В начале второго урока в класс – вот точно, дурака вспомнишь, он и заявится – вплыл Пончик. В белом костюме.

И тут же началось то, что мама-Гусь в сердцах называла: «Падеж скота». Парни ржали, девчонки, тоже в покатун, постанывали. Какой уж там урок.

– Вот приехал барин! – выдал какую-то некрасовскую отрыжку Пломбирчик.

Пончик, ой, дура-а-ак, приосанился.

– Барин к нам приехал! – подхватили по-цыгански Малька-овечка и Ветка-коровка.

И тут в паузе Глина, вдруг уколов взглядом Лимбу, отчетливо пропела цитату:

– А сама Наташа свадьбой уж не бредит!4

Все услышали. Пончик растерялся. Увидел рядом с Лимбой новенькую и растерялся еще больше. Фыркнул, насупился, прошел в конец класса и плюхнулся на последнюю парту – разобиделся. Двоечник Верхомудров, который там сидел, выронил телефон, подобрал, сгреб с парты барахлишко и, сгорбившись, смылся на соседний ряд. Парни с Пончиком никогда добровольно не садились. Антошка и Кран, которые тоже сидели на последней парте, но у окна, ржали, как лучшие друзья. Пончик что-то прорычал им, отвернулся, лег на парту и стал похож на сугроб. Мама-Гусь, следившая за спектаклем, подперев сухенькой лапкой подбородок, сочувственно встряхнула седыми кудряшками и добила цитатой:

– Умерла Ненила.5

Пока повторяли основные темы лирики Некрасова, Лимба размышляла, почему Пончик всех отвращает. И ее отвращал, пока она сама себе не внушила, что надо дать человеку шанс, и не переборола свое отвращение и недоумение одноклассников. Он же не злой, не дурак, умеет шутить, – просидев с ним второе полугодие, Лимба и сама прокачала этот навык. Он просто втируша, Пончик. И все время списывает. А как ему иначе? Ему же лень все на свете. Еще бы. Если б Лимба была такой же толстой, ей бы, наверно, даже дышать было лень. Не то что думать.