Ольга Аникина – Белая обезьяна, чёрный экран (страница 11)
— У мамаши синдром ватрушки, — сказал я. — Вместо мозга творог.
Грачёв покачал головой.
— А могли его приступы возникнуть на фоне посттравматического синдрома? — спросил я.
— Психиатры так и записали… — Грачёв снова полез в бумаги. — И мать вроде бы соглашается с написанным. Но парень настаивает на своём. Говорит, ударов по голове у него не было за всю карьеру бомбардира. Ну, разве что шайба дважды выбила зубы.
— Ну-ну, — хмыкнул я. — Отрицая сотрясение, он подтверждает приём стероидов.
Потом я узнал, что с Ломаным всё было именно так. Конечно, пацан баловался белковыми препаратами, содержащими гормоны. Принимал их не системно, но ему хватало, чтобы справляться с нагрузкой и нарастить мышечную массу. А также создать иммуносупрессорный эффект, позволяющий организму не распознать очаг воспаления в бронхе. А ещё вызывать спонтанные психические реакции, подобные той, которая и привела парня вместо московских соревнований в банальную психушку.
Но это только часть истории. Всё остальное мне рассказал сам Ломаный.
Абсцесс удалили, и через полгода после операции Димка снова стал появляться на льду. Понятия не имею, как он справлялся без стероидов, но он, несомненно, был талантлив. А талант вызывает у меня уважение. Не то чтобы я внезапно полюбил хоккей, однако время от времени стал следить за графиком соревнований юниоров. Наверное, так и становятся болельщиками. И к тому же стадион «Спартак» построили чуть ли не под моими окнами.
Выходя с одной их игры, я остановился покурить снаружи спорткомплекса. Игра выдалась слабоватой, противники команды Ломаного передвигались по полю, что шкафы на колёсах.
Дима заметил меня и подошёл вразвалку, протянув мокрую ещё пятерню.
— Здор
— Неинтересный матч, — нахмурился Ломаный. — Лучше в следующие выходные приходите. Будут ребята из Сибири.
— В следующие выходные работаю. А про сегодняшнее… Ну что ж, победа есть победа. Как ни верти.
— Победы расслабляют, — заметил Димка. — А я вам рад.
Он улыбнулся, и я обратил внимание на его передние зубы — ровные, без сколов.
— С новым зубом тебя!
— Спасибо, Юриваныч, — ответил он. — А вы в курсе? Это зуб тогда у меня в бронхе застрял!
— Погоди… Как зуб?
— Ну, после бронхоскопии уже стало понятно. Внутри гнойника был кусок того самого, переднего, который я сломал три года назад.
— Сломал и вдохнул, что ли? И не заметил?
— Ну, игра была… — он пожал плечами. — Не помню, как всё произошло.
— И зуб закупорил очень маленький бронх.
— Наверное, — Дима развёл руками.
Я хотел было спросить, как у него дома, что с мамой, с братом, но ни о чём не спросил.
— Приходи на эхо, — сказал я. — Твоё сердце надо смотреть раз в год.
— Ладно! — сказал он и, отойдя на несколько шагов, крикнул:
— Пока, Юриваныч!
Вот, значит, как. Открытое овальное окно здесь вообще ни при чём. Инородное тело бронха. Надпочечниковые кризы. Рефлекторный бронхоспазм. И пять дней в психиатрической клинике.
Как всё-таки хорошо, что я в своё время развёлся с женой, что мой сын Сашка рос в спокойной семье, а его здоровье всегда находилось под моим контролем, да и детство прошло без криков и истерик, без беготни с ножами и психиатрической бригады. Впрочем, насчёт последнего я не зарекаюсь. С другой стороны, я постараюсь сделать всё, чтобы Сашке никогда не пришлось вызывать по мою душу санитаров. Если мне суждено повторить опыт мамы Нади, пусть рядом будет кто-нибудь другой, а не Сашка.
Кстати, Погодину я отомстил. Нельзя же было оставить его поступок безнаказанным.
Я долго думал, что бы такое преподнести человеку, пренебрегающему коллегиальной этикой и не доверяющему диагнозам специалиста. Мазать суперклеем пол в его кабинете было как-то мелко. Я мог, конечно, навести справки и собрать компромат, который бы весьма невыгодно высвечивал погодинское поведение в свободное от работы время; информацию несложно было передать его жене, но при одной мысли о такой банальщине мне становилось стыдно. Я придумал нечто получше.
Понадобились только лазерный принтер, новый картридж и «Снегурочка» А4. Три банки клея, кисточка и несколько свободных часов в тёмное время суток.
И вот, когда все мы приехали утром на работу, двери нашей клиники и арка на въезде во двор, а также дома прилежащего к нему квартала, до самой станции метро, автобусная остановка, стеклянная будка «Цветы» напротив входа в подземку, стены в подземном переходе — все вертикальные поверхности были обклеены листами с качественной фотографией доктора Погодина. На листовках было написано:
«Разыскивается худший доктор города Санкт-Петербурга, Погодин Максим Сергеевич, терапевт и семейный врач. Согласно независимому расследованию, за последние полгода у доктора Погодина умерло четырнадцать пациентов, каждый из которых ежемесячно и регулярно посещал Погодина и своевременно оплачивал лечение. По данным экспертизы, доктор Погодин М.С. упустил четыре случая злокачественных опухолей; терапия была назначена несвоевременно. Погодиным М.С. были допущены ошибки в дозировках и режиме назначения сильнодействующих лекарственных средств. Уважаемые граждане! Будьте бдительны! Доверяйте своё здоровье профессионалам!»
Грачёв, обнаружив чудовищное содержимое листовки и оценив масштаб поражения, схватился за голову и от греха подальше отправил Погодина в административный отпуск. Пациенты клиники обращались к администраторам и требовали, чтобы врач, упоминавшийся в листовке, не смел подходить к ним на пушечный выстрел. Погодину пришлось залечь на дно, а вскоре и совсем уволиться. Про эту историю даже передавали в местных «Новостях».
Поначалу Грачёв подозревал меня и несколько раз вызывал на разговор, но у него не было никаких доказательств, и вскоре инцидент сошёл на нет.
— У вас поменялся подход. На свою первую пациентку вы извели всю аптеку отделения, а у хоккеиста — занизили параметры.
— И о чём это говорит? Хотите сказать, об ослаблении моих мозговых функций?
— Нет. Вы придерживаетесь практики врачебного невмешательства.
— Это плохо?
— Почему же. Я тоже так работаю. Да, кстати, сегодня вас выпишут из отделения.
— Что?
— Можете идти домой.
— Но здесь меня даже толком не лечили.
— Вас не нужно лечить. Меньше вколол — больше помог.
— А если я выйду и… Ну, вы поняли.
— Андрей Николаевич отправил вас в административный отпуск. В ближайшее время вам не следует появляться в его клинике. Ваше резюме — в чёрном списке. Считайте, что вы отстранены от врачебной деятельности. Не беспокойтесь, никакого уголовного дела на вас не заведено. Но вы свободны.
— Бред какой-то.
— Не хотите отсюда уходить?
— Да хоть сейчас бы сбежал.
— Так идите.
— И это называется добиваться результата?
молчание.
— Вы садистка. Вы меня измучили. Отказываетесь меня лечить.
— Не отказываюсь. Просто сказала, что отпускаю вас.
молчание.
— Я не хочу возвращаться домой.
— Съездите куда-нибудь. Путешествуйте. Отдыхайте.
— Самолётами не летаю. А всю Ленобласть давно уже объездил.
— Во времена Гоголя не было самолётов. И всё-таки он умудрился доехать до Рима. На перекладных. Не думали о таком варианте?
— Не хочу никуда ехать.
— Очень зря. Когда-нибудь расскажу вам про Италию. Я была в Риме несколько раз и надеюсь поехать туда следующей весной. Солнце, спагеттерии под зонтиками, Форум, Капитолий. Представьте себе: вы просыпаетесь утром, под звон колоколов, в маленькой студии. Подходите к окну — а там сплошные крыши и купола, залитые солнцем. В Риме можно сесть на поезд и поехать на север, в Венецию. Или на юг, в Неаполь.
— Мне станет плохо в пути. И никто не поможет.
— Выучите итальянский.
— Издеваетесь.