Ольга Александрова – Журнал «Парус» №93, 2025 г. (страница 32)
Одно из моих пространств находится по адресу: Кузнечный переулок, восемь («Булочная Ф. Волчека»). Люблю прийти сюда перед открытием, подождать несколько минут. Смотреть в освещенную витрину, как суетится продавец, готовясь к открытию. В булочной тепло, запах свежей выпечки, такой утренний хлебный туман. Беру кофе с молоком и обязательно лимонную корзиночку, усаживаюсь на высокий барный стул, как правило, очень неловко, со скрипом и страхом, что он развалится подо мной. А напротив – Достоевского, два дробь пять. Литературно-мемориальный музей Фёдора Михайловича. Он писал «Братьев Карамазовых», когда жил здесь. Ни души. Я один.
Выяснилось, что у меня есть стихотворение о моём «месте силы». Вот оно.
Питерский сон
Бываю часто в Питере,
Десяток раз на дню.
И где-то между строчками
Почти его люблю.
Фасадов неухоженных,
Парадных пустоту.
И в Вольчеке пироженном
Корзиночку куплю.
А Шайка вместе с Лейкою
Побалует пивком,
Где ямщики заезжие
Басили с Ильичём.
О, Достоевский выскочил
С Анюткой из ворот!
Свечной нырнул в Московскую,
Потом наоборот.
У храма на Владимирской
На паперти народ.
Звон колокольным выстрелом
Обрадует господ.
На куполах червонное
Прищурит, словно сплю.
И где-то между встречами
Опять его люблю.
Ну и МОРЕ… (любое).
Георгий КУЛИШКИН. Воспитание
Наш с Анечкой низенький детский столик одной стороной своей поверхности касается стены, другой – обшивки рабочего кухонного стола. У двух оставшихся сторон на светлых деревянных стульчиках сидим мы. В тарелках перед нами – остывающий зелёный борщ, приготовленный по всем правилам кулинарной науки. Мелко-мелко искрошенное яйцо и ложка сметаны держатся островками в центре тарелок. Не перемешивая содержимого, мы с кислыми рожицами нацеживаем в ложки жижицы у края, глотаем, пересиливая себя. Маме невмочь присутствовать при этом представлении, повторяющемся три раза на день. Рано утром она бегала на рынок – выбрать кусочек нежирной молодой свининки, наилучше подходящей для готовки кислых щей, и пучок свежайщего щавеля, и… Нет, она не выдерживает. Всякий раз мы являемся к столу как приговорённые на казнь. Худющие, кожа да кости, бледные, как поганки, мы напрочь лишены аппетита, и то, что всё-таки съедаем, заталкивается в нас под долгие уговоры, посулы и запугивания. Мы тянем время. Мы знаем, что вот-вот у мамы лопнет терпение, и она в отчаянии удалится, крикнув, что пока всё до капельки не будет съедено, мы не выйдем из-за стола. Тогда, пользуясь минутой, мы вылавливаем из тарелок мясо и, стремясь метнуть подальше, швыряем его в узкий просвет между стенкой и тумбой рабочего стола. Управившись, лениво помешиваем постылые порции, кривясь, касаемся ртами пустых ложек. В соперничестве – кто кого пересидит – в конце концов сдаётся мама. Мы ждём, ждём и дожидаемся, когда она врывается со словами:
– Так, съешьте мясо и можете выметаться!
– Мы уже! – отвечаем в один голос и с одинаковой претензией обвиняемых понапрасну.
Мама исследует содержимое тарелок и, утешившись, что хоть мясо-то съедено, машет рукой, даруя нам счастье быть вольными.
Ничуть не предполагая скорого разоблачения, мы пользуемся изобретённой уловкой от присеста к присесту, пока в кухне не появляется запах издохшей под досками пола крысы.
К выходному, когда вонь становится нестерпимой и когда под рукой оказываются физические возможности отца, громоздкий полусервант, заполненный по внутренним полкам фаянсовой, что попроще, посудой и всяческой кухонной утварью, сдвигается в сторону от стены…
Мама всё понимает мгновенно. Отцу, чтобы взять в толк, требуется какое-то время.
Что он понял, мы узнаём по взгляду, брошенному им на маму. Он глянул вдруг так, словно она ударила его.
– Это… – страшно переменившись в лице, произносит он, не зная, что сказать. – Ты! – выкрикивает маме с ненавистью. – Ты!..
Он задыхается, дрожащим всхлипом рвёт в себя воздух.
Мама пятится в испуге, но руки выбрасывает к нему – готовая спасать.
Взглядом и рывком головы отринув её жест, он кричит:
– Ты понимаешь – кого… Мы!..
Ей не до расшифровок его мысли, она тянется остановить страшное.
– Мы! Барчуков! Сволочей! – кричит он, чуть не плача.
– Вы! – поворачивается к нам с Аней. – У-у!..
Закаменевшие от испуга и чувства ужасающей, хотя ещё и не осмысленной по-настоящему вины, мы стоим навытяжку. С руками, всё так же протянутыми к нему, мама смещается, заслоняя нас.
Приняв её как что-то такое, подступать к чему у него нет права, отец – из-за её рук с раскинутыми в стороны пальцами, из-за её плеча:
– Вы!.. Там с вами бегают во дворе… Они многие этого мяса… Неделями такусенького кусочка не видят!
– Да знаю я, знаю, – обращаясь к маме, говорит он упавшим вдруг голосом – убито и без всякой надежды. – Знаю, что всё это как об стенку горохом!
Мама подступает к нему, но тронуть не смеет. Он медленно и тяжело опускает лицо.
– Как всё-таки правильно, что скоро меня не станет, – говорит, словно уже себе самому – с согласием, что да, правильно, но без восклицания, а с какой-то не смирившейся ещё с этим его знанием заторможенностью. – Тогда они сами… Собственной шкурой… – заканчивает, и желая, и не желая нам того, что будет.
Николай СМИРНОВ. Прииск
Первое моё сочинение в прозе повесть «Василий Нос и Баба Яга» навеяно Колымой. Известный русский философ и богослов С.Н. Булгаков, вспоминая в эмиграции своё детство, пишет, что с землёй, где мы родились, мы связаны как бы пуповиной, это место имеет влияние потом на всю нашу жизнь.
Я родился в Ярославской области в деревне Коровино на Волге, но долгое время представление о родине у меня как бы раздваивалось, потому что, с девяти месяцев, то есть ещё во младенчестве – я оказался на Колыме, в Оймяконском районе Якутской АССР, на прииске имени Покрышкина, затем получившем название якутское – посёлок Нелькан.
Прииск был в болотистой долине: с одной стороны синели вдали скалистые сопки со снежными пиками, с другой, за рекой Тарыном, высились, заслоняя небо, зеленея стлаником и смородиной – ближние, плавно крутые сопки, на вершине одной мы, дети, не раз бывали. Лето короткое, но жаркое, благодатное с ягодами и грибами, с речками рыбными; и сверху, с низких северных небес, скатываясь по сопкам, шёл не молкнущий, приглушённый шум этих речек, будто его источала сама вечность над бедными разнокалиберными домиками, отвалами промытой породы, старыми шахтами, и полем костей человеческих огромного кладбища заключённых. А вот чёрная колонна живых ЗКа потянулась в лагерь – на обед; по бокам её автоматчики.
Этот мир в детстве мне казался страшным и загадочным, как в русских сказках Афанасьева, которые я тогда читал. Обо всем этом я написал в своих книгах: «Повести и рассказы», «На поле Романове», «Сватовство» и других.
Я понемногу жил в разных местах: учился в Москве, работал в Ярославле и под Воркутой на буровой вышке, но большая часть жизни связана с маленьким городом Мышкиным, куда наша семья возвратилась с Севера в 1962 году. (Я и на свет появился в родильном доме Мышкина).
Встреча с ним в детстве дала мне очень много. Здесь я впервые увидел церковь, где меня, кстати, причащали первый раз в жизни, увидел иконы. У тётки моей, Шуры, их было много, её знакомые старушки учили меня молиться, они хорошо помнили дореволюционную Россию, рассказывали разные чудесные истории из своего детства, мне тогда не было и шести лет. Помню, как я боялся оставаться в доме наедине с иконой Николая Чудотворца, столько наслушался рассказов о нём. Убежал к тётке в огород. Она засмеялась, услышав, что я боюсь Святого Николая.
Этот детский мир как-то слился у меня воедино с миром таёжного золотого прииска, и рассказами о его прошлом – на этой основе родилась повесть «Василий Нос и Баба Яга».
Позднее я стал прислушиваться к народному языку, к необычным для меня оборотам и словам. Сейчас я удивляюсь, как много в нём сияло заимствований из псалмов и богослужебных книг. «Потонули в грехах», «спутал по рукам и ногам». «…Кислеть и горечь во рту» – я нашёл в древнерусском словаре в цитате о распятии Христа. Одна старушка, упоминая о прижитом вне брака ребёнке, говорила: «Добыла себе ребёночка». Много лет спустя я нашёл этот оборот в «Русской правде» Ярослава, то есть он из двенадцатого века. По памяти цитирую: «Если девка добудет себе дитя, то родители не наказывали бы её сурово»…
И похожих словесных примеров можно привести немало.
Андрей СТРОКОВ. Мой адрес – море
«А лисички взяли спички, к Морю синему пошли, Море синее зажгли»; «Почернело синее Море»; «Над седой равниной Моря ветер тучи собирает»; «Белеет парус одинокий в тумане Моря голубом» – с этими строчками началась когда-то моя читательская жизнь. А потом ключевое слово «Море» стало триггером рождения моей жизни писательской. Поэтому предложение «Паруса» принять участие в коллективном изыскании об истоках творчества и внешних условиях, на творчество влияющих, встретил с энтузиазмом.
Когда-то давно, наш далёкий пращур выполз из первобытного Моря, волоча по гальке, ещё не ставшей песком, свой чешуйчатый хвост и отбросил всё, как тогда ему казалось, ненужное: жабры, перепонки, плавники, а потом и сам хвост. Но память о своей колыбели сохранил, как и веру, что однажды туда вернётся. Поэтому любовь к Морю живёт во всех нас, даже в тех, кто Моря с рождения не видел.