Ольга Александрова – Журнал «Парус» №93, 2025 г. (страница 34)
…Но вот снова наступила весна, и прилетели аисты. Покружили над домом бабы Вари в знак приветствия и забрали с собой её питомца, уже совсем взрослого. И осталась баба Варя опять одна.
Больные ноги совсем её не слушались, отказывались ходить. Какие только мази ни привозил сын, ничего не помогало, баба Варя еле-еле передвигалась по хате.
Она не выходила уже несколько дней, больше лежала, вспоминая счастливое довоенное время. С Петром весь Союз объездили по профсоюзным путёвкам. Теперь она часто перебирает фотографии, и воспоминания греют тоскующую по мужу душу.
Как-то утром она услышала знакомый стук в окно и с трудом поднялась. Подошла к окну и видит: на крыльце лежит свежая рыба, а над домом кружат аисты. Надо же, птицы – такие заботливые. Помнят добро, не забыли её, старуху. И так не один день баба Варя по утрам находила подарки от благодарных птиц. Варила себе уху, картошка и лук всегда были под рукой.
Баба Варя всё собиралась позвонить сыну, сказать, что уже не выходит. Но всё оттягивала – авось как-нибудь обойдётся. Она и войну пережила, и холод, и голод, и страх, но выжила. Не хочется теперь стать обузой детям.
Матвей поздно вечером вернулся из города, привёз кое-какие стройматериалы. Он давно хотел подлатать крышу, да и Варваре сарай обещал подправить. Утром, выйдя на крыльцо, старик увидел её крылатых соседей. Аисты кружили над его домом, громко хлопая крыльями. Что-то необычное, тревожное было в их поведении. Матвей вышел во двор. Аисты, продолжая махать крыльями, полетели в сторону Варвариного дома и опять вернулись. Будто звали его за собой. Что-то неладно. Неужели с Варварой? Матвей поспешил к её дому. На пороге лежала уже попахивающая рыба.
Толкнув незапертую дверь, Матвей прошёл через сени в горницу. Варвара лежала на полу лицом к незастеленной кровати. Как будто последние силы оставили её в шаге от постели. Матвей наклонился над ней:
– Варенька, что с тобой?
Он поднял лёгкую, как пёрышко, бабу Варю и положил аккуратно на кровать. Стал искать на тумбочке лекарство. Баба Варя открыла глаза, глубоко вздохнула, оглядела комнату.
– Это ты Матвей? Как ты здесь?
– Твои аисты подняли тревогу. Я вызову «скорую» и позвоню твоему сыну.
Матвей пошёл к телефону, не слушая возражений бабы Вари. Позвонив, он поставил чайник на плиту и присел, немного успокоившись. Баба Варя закрыла глаза и задремала.
«Варенька, Варенька, как же ты меня напугала! – думал он. – Ты – единственный на свете близкий мне человек. Я не смел признаться тебе в любви даже после гибели твоего Петра. А люблю я тебя ещё со школы…»
Он взял худенькую руку бабы Вари и нежно поцеловал.
«Скорая» приехала через полчаса. Сделав бабе Варе укол, фельдшер и Матвей положили её на носилки и отнесли в машину.
– Что с ней? – спросил Матвей с тревогой в голосе. – Сейчас подъедет её сын, в какую больницу вы её повезёте?
– У неё гипертонический криз, – ответил фельдшер. – Вы вовремя вызвали «скорую». А едем мы в Смоленск, в 20-ю горбольницу.
Матвей проводил глазами «скорую» и тяжело вздохнул.
– Спасибо, аисты, вы настоящие преданные друзья!
Аисты всей семьёй сидели на старой яблоне, как будто прислушиваясь и понимая, о чём говорил Матвей. Матвей кивнул им, мол, всё в порядке, и медленно побрёл к своему дому.
«Удивительные птицы, – думал он. – Не каждый человек бывает таким благодарным и внимательным. А я-то, старый дурак, ревновал Варю к ним. Мне было досадно, что она уделяет больше внимания птицам, чем мне. Ну, вот, кажется, это Виталий едет».
Это и правда был Виталий.
– Всё хорошо, не волнуйся, «скорая» уже была. Давление сбили. Мать не хотела ехать, но мы с фельдшером уговорили её лечь на несколько дней на обследование. Повезли её в 20-ю городскую, в Смоленск. Виталий, давай подъедем, я помогу тебе собрать вещи в больницу.
Проводив Вариного сына, Матвей ещё долго сидел на крыльце, вспоминая свою бессмысленную одинокую жизнь. Страшную войну, погибших односельчан, отца, Вариного Петра, его командира, погибшего совсем молодым. Ведь он поверил ему, Матвею, бывшему полицаю, приняв в свой партизанский отряд, дал шанс искупить вину перед родиной. И Матвей храбро сражался с фашистами, мстил за погибшего отца и после освобождения Смоленщины дошёл с армией до Берлина.
Он снова посмотрел на аистов, Вариных друзей:
– Не волнуйтесь, птицы, наша Варенька скоро вернётся. А я присмотрю за домом, накопаю для вас червей.
«Это ж надо, на старости лет начал с птицами разговаривать. А может, Варенька и права, они всё понимают, и, пожалуй, добрей людей будут? Будем ждать Вареньку вместе, аисты!».
Алексей КОТОВ. В ночь на девятое…
1.
…Наверное, мы всё-таки не понимаем смысла той Великой и страшной войны. Нам говорят, что мы потеряли 20 миллионов человек (я услышал этот рассказ в 1969 году), кто-то называет большие цифры, кто-то меньшие, но мы уже привыкли к ним и, может быть, стоит заставить их зазвучать как-то иначе? Например, если солдат погиб в возрасте двадцати пяти лет, а мог бы прожить, например, семьдесят пять, сколько лет жизни у него отняли? Пятьдесят. Да, если погибает семидесятилетний старик, казалось бы, он теряет не так много, но разве один год человеческой жизни имеет какую-то цену? Когда у меня сильно болела дочь, я бы с радостью отдала год своей жизни за её выздоровление, но я была согласна обменять этот год только на жизнь дочери.
Тут суть в том, что, если мы умножим 20 миллионов на количество потерянных – нет, убитых! – лет жизни, то мы получим цифру около миллиарда. Понимаете?.. Миллиард лет! Разве такая цифра не ужасна сама по себе?.. Какой была жизнь на Земле миллиард лет назад? Только-только начали формироваться многоклеточные организмы, а бактерии учились вырабатывать кислород. Наша Земля вообще была похожа на ледяной шарик и лежала под толстой коркой льда. Ученые плохо представляют, какой именно тогда была жизнь. Теперь подумайте, неужели такой период времени кому-то может показаться незначительным?..
И вся эта чудовищная, по сути космическая катастрофа уместилась всего в четыре года Великой войны…
2.
…Уже позже девочки шутили, что Муську вынесли с поля боя вместе с ранеными бойцами. Но всё, конечно же, было совсем не так. Муська, – страшно худющий котенок-подросток месяцев четырех-шести, – просто вцепилась в ватник на груди Ольки, и та сначала не заметила легковесный комочек. Или она перепутала его с шерстяными варежками, которые запихнула за полу ватника. Наверное, котенок как-то смог подобраться совсем близко, когда наша батальонная красавица Олька, лежа на земле, перевязывала очередного раненого. Шел снег, было уже темно и недавнее поле боя лениво обстреливали немецкие минометы. Наши танки и пехота прорвали первую линию немецкой обороны, и пытаясь разозлить немцев и спровоцировать их на контратаку, растеклись на фланги. Перед нами лежала примерно двухкилометровая полоса «ничейной земли». Она охватывала нас полукругом и, если бы вперед пошла только одна немецкая рота, нас просто перестреляли. Причем перестреляли как бы между делом и с глумливыми шуточками. Я попала на фронт осенью сорок второго, но те, кто начинал войну в сорок первом, рассказывали нам о таких случаях… Короче говоря, на том заснеженном поле мы, девушки, собирающие раненых, были похожи на стайку глупых грачей, которую вот-вот окружит толпа хулиганистых мальчишек с рогатками.
У нас не было даже маскхалатов… Медсестер и санитарок медсанбата, как правило, не посылали на передовую, но шли страшные бои и два полковых медицинских пункта просто не справлялись со своими задачами. Кстати, когда я вижу военные фильмы, в которых медсестра в юбке перевязывает раненого солдата на поле боя, то… Да, смеяться над этими художествами, наверное, грешно, но и от улыбки удержаться невозможно. А с другой стороны, попробуйте представить себе девятнадцатилетнюю девчонку в солдатском галифе. Эти откровенно мешковатые штаны способны изуродовать даже идеальную женскую фигуру. И там, на заснеженном поле, над нами снова посмеивались солдаты-разведчики. Они выискивали среди раненых немецких офицеров. Как правило, такие «языки» не требовали с их стороны каких-то усилий и могли дать ценные сведения. Шла война, и каждый из нас делал свою работу.
Кстати, на мужские шуточки над нашей экипировкой особенно сильно злилась Олька… Запыхавшаяся, с бледным и сердитым лицом, она была похожа на очень красивую ведьму, потому что… Штаны! Безразмерные солдатские штаны, по выражению Ольки, буквально «убивали её». Они «убивали» её во время многочасовых дежурств и в операционной, в карауле и даже под минометным обстрелом. У Ольки – единственной среди нас! – была армейская юбка х/б, образца 1936 года, но как говаривала главный хирург нашего МСБ Марина Георгиевна Волчанская, «женская юбка на корабле и в медсанбате – не к добру». А ещё она говорила, что женщина в юбке никогда не распластается на земле даже под лавиной бомб, если сзади стоит особь мужского пола. Короче говоря, «noblesse oblige» (лат. «положение обязывает»). Потом девчонки втихомолку посмеивались, что, мол, если бы не галифе Ольки, её, между шуточками, приглашали на свидание не трое разведчиков из пяти, а все десять из десяти.