Олеся Савельева – Дыши (страница 2)

– Забегай завтра с рассветом. Вместе пойдем, лес проведаем, – улыбнулся грибник.

ХОЛОД ВСЕГДА БЫЛ МНЕ ПО ДУШЕ

Ночью мороз исписал единственное окно старой лесной избушки. Варя приложила руку к стеклу: «Как можно быть таким чудесным художником!» А соседи отговаривали, качая головами: «Зимой тут тоска, заносит окна». Она и рассчитывала на заносы. В городе остался шум – не внешний, а внутренний. Гул ожиданий, скрип невыполненных обещаний, треск ломающихся иллюзий. Здесь же была тишина. Настоящая. Да, снега по колено. И с раннего утра нужно было прочистить дорожку от дома до ближайшего колодца. Но зато здесь не было декораций. Эта зима для неё – особенная. Она это понимала. И вела дневник наблюдений. Не за погодой – за собой.

Декабрь.

Выпал долгожданный снег. Стало отчётливо видно, где мои следы, а где – чужие.

Решила ходить только своими тропами.

Январь.

Метель. Ветер прорывается сквозь половицы. Можно молчать столько, сколько нужно.

Ветер всё сам расскажет.

Февраль.

Лёд на окне сложился в узор, похожий на карту неизвестной страны. Наверное, это карта того места, где сейчас оттаивает внутри.

Она не коротала время. Она проводила инвентаризацию души при идеальной для себя температуре – ниже нуля. Чувства, замороженные в ледяные глыбы, перестали быть болезненными. Их можно было рассматривать со всех сторон, как экспонаты в музее собственной истории. Варя поймала себя на мысли, что она уже не ждёт весны. Она просто привыкла к своей зиме.

И в этом была странная, непонятная другим, свобода.

МУЗЕЙ ВОСКОВЫХ ФИГУР

Елена работала смотрителем в музее восковых фигур десять лет.

– Зачем тебе это? – спрашивали её подруги. – Образованная, целеустремлённая – могла бы себе и получше работу найти.

– Если бы я знала! – отшучивалась она.

А сама знала.

Поздно вечером, когда посетители уходили, она, вытирая пыль и поправляя таблички, разговаривала с экспонатами. Не потому, что верила, что они слышат. Просто их молчание было лёгким и вдохновляющим.

– Ты сегодня хорошо стоишь, – говорила она женщине с застывшей улыбкой. – Платье красивое. Тебе идёт.

– О, месье, у вас немного испачкался фрак. Вот так, теперь ни пылинки!

Походит она между экспонатами, посмотрит в их пустые глаза и бежит скорее – жить. Чтобы не застыть таким же воском.

В тот вечер она задержалась. Сначала ключи – она могла поклясться, что положила их в карман, но их там не было. Потом дождь – хлынул внезапно, стеной, будто небо решило смыть этот день начисто.

Музей был тих. Огромный, пустой, полный теней и застывших фигур. В углу, чуть в стороне от остальных, стоял мужчина. Молодой ещё, но уже ссутуленный. Руки опущены, взгляд в пол. Она долго обходила его стороной. От него веяло не просто воском, а чем-то более холодным. Будто он не застыл, а замёрз. Сегодня он как-то особенно смотрел на неё, словно ждал сигнала, чтобы рискнуть. Рискнуть покинуть этот музей искусственных душ.

– Что с тобой сегодня? – спросила она его тихо.

– Твоё место, наверное, в другом зале. Или, вообще не в музее? – произнесла она свою неожиданную догадку.

Она внимательно посмотрела в его глаза. И увидела в них то, что не видела в других фигурах, – искорки, яркие и живые. И… своё отражение в них. Он молчал. Но ей показалось, что взгляд его чуть дрогнул. Совсем чуть-чуть. Воск так не умеет.

– Ты… – выдохнула она. – Ты не экспонат, ты просто замёрз.

Дождь утих, и она поспешила домой. А утром, открыв музей, не нашла его на месте. Остальные фигуры были на своих местах. Елена обошла все залы – пусто. На табличке, где ещё вчера было его имя, теперь значилось другое. И никто, кроме неё, не заметил разницы.

«Услышал», – подумала она, улыбаясь.

НЕ ПРО АРИФМЕТИКУ

Соне почти семь. Соню не понимает мама.

«Хотя всё очень просто! – думает Соня. – Как дважды два». И Соня пялится на свои пальцы, быстренько смекнув, что сказать – не значит посчитать. «Надо спросить у мамы: сколько это всё же будет – дважды два?» Ведь были времена, когда они с полуслова понимали друг друга. Были. Соня заплачет, и мама уже рядом с её кроваткой. Соня топнет ножкой, и у неё в руках любимая игрушка, а заодно и мама в роли массовика-затейника.

А что сейчас? Мама вечно норовит взять за руку, заставляет тепло одеваться, уговаривает съесть хоть что-то, кроме любимых слоек и ограничивает просмотр мультиков.

«Она постоянно нарушает мои границы! Всё! Сегодня мы, наконец, проясним, в чём корень наших разногласий!» Полная решимости Соня входит на кухню, где мама вновь печет ее любимые слойки. «Так ароматно, ммм».

– Мам? – прислонившись к двери, робко спрашивает Соня.

– Что, доченька? – улыбается в ответ мама.

– Сколько будет дважды два?

АЛЛЕРГИЯ

– Идиопатическая реакция. Избегайте триггера. – Аллерголог развёл руками и приоткрыл дверь кабинета, намекая, что приём окончен.

– И это всё? Мне вас порекомендовали…

– Следующий, – бесцеремонно прервал её возражение он.

В кабинет вошла женщина, излучая прямо с порога «благодарность» и «расположенность».

– Это вам, – протянула она аллергологу стильный пакетик с презентом.

– Как мило! Спасибо. Аллерголог расплылся в широкой улыбке.

Лиза машинально прикрыла ладонью рот и выбежала в коридор. Её глаза начали слезиться, губы опухли буквально за считанные секунды, а к горлу подступил внезапный приступ тошноты. У неё была аллергия. Не на пыльцу, шерсть или какой-либо продукт. На «мило», «хорошо», «чудесно». На весь приторный сахар чужих оценок.

В коридоре было довольно немноголюдно: пара женщин, дружелюбно общающихся друг с другом да молодой человек, сидящий в полусогнутом положении и держащийся за живот. Лиза достала свой Зиртек и принялась хаотично искать воду, чтобы запить антигистаминные. До неё доносились обрывки диалога двух женщин.

– Твой-то внук как? – спрашивала одна.

– Ой, знаешь, всё хорошо. Нашёл очень перспективное место.

Молодой человек, держащийся за живот, резко встал и направился к выходу. Лиза последовала за ним.

Они стояли у входа, глубоко вдыхая уличный воздух, густой и нелипкий.

– У вас тоже? – понимающе посмотрев на Лизу, спросил молодой человек.

– Тоже, – улыбнулась она.

БИЛИНГВ

С папой я – маленькая.

Когда ноги устают на прогулке, поднимаю руки вверх, без слов. Он уже знает. Подхватывает и сажает меня на плечи. С высоты его плеч мир ближе и теплее. С этой высоты можно молчать. Можно дремать. Можно болтать ногами и знать, что эти плечи, даже уставшие, не подведут.

С мамой я – взрослая.

Я ей так заявила несколько месяцев назад: «Я уже взрослая!»

Мама тогда просто улыбнулась и ответила тихо: «Конечно». Потому я теперь сама заправляю свою кровать. Расчёсываюсь тоже сама. Я всегда знаю, подходит мне наряд или нет. И рюкзак со сменной обувью ношу сама. Вместе с мамой мы решаем задачки на логику, память и воображение. Потому что нужно уже. Уже уметь. Уже понимать. Уже стараться.

Я живу в двух возрастах сразу. Иногда они смешиваются у меня внутри, и я не понимаю: я та, которую несут, или та, которая несёт? Какая я настоящая?

Наверное, та, которая помнит и то и другое. Как два разных языка.

Я говорю на обоих. Я – билингв.

ДОМ

Дому было сто двадцать лет. Старенький, залатанный, повидавший на своём веку многое. Он считал, что знает о Новом годе всё. Была у дома одна интересная традиция. Каждый год, в первую минуту после боя курантов, самый младший в семье должен был дотронуться до определенной трещины в дверном косяке в гостиной.

Для чего? Конечно же – на счастье!