без неба в голове и без царя
смертями пустырей неомрачимы
голодно-первобытные мужчины
в безвременной и сладостной тоске
лежим на мариупольском песке
и души обезврежены войной
и кровь как христианское вино
по жилам жизнь размеренно гоня
подальше от купцов и цыганья
выстраивает роту в три ряда
моя новороссийская орда
«Он поправляет усы, поднимается на драккар…»
Он поправляет усы, поднимается на драккар,
Северный ветер, вплетённый в его косу,
Нечто подобное, кажется, предрекал —
И проклятие это клонит его ко сну.
Весь отряд на борту. Командует – не борзеть.
Не привык Ярополк дрёму делить с людьми,
Он проходит к корме, забивается под брезент,
Терпко пахнет смолою корпус его ладьи.
Что смаковать кручину? Западная Двина
Сделает всё сама, верный укажет курс.
В этой седой воде пряжа богов видна,
Вечность сама видна, пряная, как укус.
Ярополк засыпает. В поймах встают леса —
Путаные наречья снова во рту вертеть,
Хвойные комары будут над ним плясать,
Редкие облака будут о нём радеть.
Он всегда был из тех, кто борется до конца,
Но когда их драккар проглотит угрюмый плёс,
Прежде чем утонуть, вспомнит лицо Отца
И тоску по Нему, что с собой унёс.
«…и сколько их в дремучей извести…»
…и сколько их в дремучей извести
Пропавших без вести —
Тоску по ним из нас не вывести,
Не соскрести.
Нам, первобытным мудакам,
Заточкой пуганым,
Скитавшимся по рудникам,
По шахтам угольным,
Не оценить Кремля угар
И сонмы фраз.
Тоской поставлен наш удар
Не в бровь, а в глаз.
Грядущий вихрь фронтовой
Необратим,
Он нам свобода и конвой
И побратим.
Огонь обрушится на нас,
И мы в душе
Наколем профиль и анфас —
Давай уже.
«Лучшая йога есть колка дров…»
Лучшая йога есть колка дров.
Если воды наложить в ведро,
Время замрёт и умрёт внутри
Приблизительно в тридцать три.
Будет буйвол тащить свой плуг,
Где мальчишка, убийца, плут —
В небо солнечный катит мячик,
Рядом с лежбищем медвежачьим.
Пусть он съест подгорелый хлеб,
Выживая в холоде и в тепле —
Среди скал, где сигнал «ау» 
