Олеся Лисицкая – Белый плен (страница 3)

Шаги удалились. Анна подождала несколько секунд, отперла дверь и выглянула в коридор. Пусто. Она выдохнула.

Коридор днём выглядел иначе, чем ночью. Свет из окон в торце заливал его ровным серым сиянием, и вчерашние тени отступили. Анна заметила то, на что не обратила внимания в темноте: стены были обиты тёмным деревом, а вдоль них стояли узкие столики с фарфоровыми вазами. В вазах — засушенные горные цветы. Эдельвейсы. Анна узнала их по рассказам отца: «Самый чистый цветок, Анечка. Растёт только высоко в горах. Там, где воздух прозрачный, а люди — настоящие».

Она спустилась по лестнице в холл.

Здесь тоже было светлее, чем вчера. Огонь в камине уже горел, и от него шло приятное тепло. Напольные часы всё так же тикали. В углу, в глубоком кожаном кресле, сидела женщина, которую Анна не заметила вчера.

Женщина была немолода — лет сорока, может, чуть больше. Одета в тёмно-синее платье с глухим воротом, волосы убраны в строгий пучок. На коленях — кожаная папка для нот и перьевая ручка. Она что-то писала, низко склонившись над бумагой, и не подняла головы, когда Анна прошла мимо. Только рука с ручкой на секунду замерла, а потом продолжила выводить неровные строчки.

Анна хотела поздороваться, но что-то в позе этой женщины остановило её. Такая сосредоточенность, такое напряжение чувствовалось в каждом движении, что прерывать казалось почти преступлением.

Малая столовая находилась справа от холла. Анна толкнула дверь и вошла.

Комната была небольшой, но уютной. Длинный стол, накрытый белой скатертью, человек на восемь. Фарфор, серебро, салфетки, сложенные веером. На буфете — кофейник, чайник, корзинка со свежими булочками, масло, джем, сыр. За столом уже сидели двое.

Пожилая пара. Те самые, что вышли с ней на станции Визен.

Мужчина — лет пятидесяти пяти, подтянутый, с седыми висками и аккуратно подстриженными усами. Одет в безупречный твидовый костюм, при галстуке. Он держал в руках газету — старую, по виду вчерашнюю или даже позавчерашнюю, — и делал вид, что читает. Но Анна заметила: глаза его не двигаются по строчкам. Он смотрит сквозь газету.

Дама — его жена, Анна сразу поняла это по тому, как они сидели, чуть повёрнутые друг к другу, но при этом напряжённо отстранённые. Она была моложе мужа, но не намного. Светлые волосы уложены волнами, на шее — нитка жемчуга, которая, казалось, душила её. Она нервно крошила булочку на мелкие кусочки, не поднося ни одного ко рту. Пальцы её дрожали.

— Доброе утро, — сказала Анна, входя.

Мужчина отложил газету и привстал. Вежливость, доведённая до автоматизма.

— Доброе утро, мисс...?

— Воронцова. Анна Воронцова.

— Эдвард Хейз, — он слегка поклонился. — Моя жена, Маргарет.

Маргарет подняла глаза. Они были бледно-голубые, почти прозрачные, и в них стояла такая тревога, что Анне стало не по себе.

— Очень приятно, — сказала Маргарет. Голос был тихим и надтреснутым. — Вы тоже застряли здесь?

— Похоже на то, — Анна села напротив и потянулась за кофейником. — Я ехала в Берн.

— Мы тоже, — Эдвард Хейз сложил газету. — Вернее, мы ехали в Цюрих, а оттуда должны были лететь в Лондон. Но погода, как видите, внесла коррективы.

— Вы англичане? — спросила Анна, хотя акцент уже выдал их.

— Да. Из Суррея. Путешествуем. Вернее... — он осёкся и взглянул на жену. — Отдыхаем.

Маргарет ничего не сказала. Она продолжала крошить булочку. Крошки уже покрывали всю тарелку. Анна заметила, что на её руке, чуть выше запястья, виднелся синяк — жёлтый, старый, но всё ещё заметный. Маргарет, поймав её взгляд, поспешно одёрнула рукав и опустила глаза.

Завтрак продолжался в молчании. Анна пила кофе и думала. Ей не нравилось то, что она видела. Супруги Хейз явно что-то скрывали. И это «что-то» явно не делало их счастливее.

— Вы давно здесь? — спросила Анна, чтобы нарушить неловкую тишину.

— Третий день, — ответил Эдвард. — Мы приехали ещё до лавины. Хотели провести здесь неделю. Тишина, горы, свежий воздух. Маргарет доктора рекомендовали...

— Эдвард! — резко перебила его жена. В её голосе звякнул металл. — Мисс Воронцовой неинтересны мои медицинские подробности.

Эдвард осёкся. На его лице промелькнуло выражение — смесь вины и раздражения. Он снова взял газету и спрятался за ней.

Анна сделала глоток кофе. Он был горький и обжигающий.

В этот момент дверь столовой распахнулась, и на пороге появился новый персонаж.

Это был мужчина лет тридцати. Высокий, широкоплечий, с открытым лицом и обаятельной улыбкой, которая, казалось, озаряла комнату ярче камина. Светлые волосы слегка растрёпаны, на подбородке — лёгкая небритость. Одет он был небрежно, но дорого: светлая рубашка без галстука, пиджак из хорошей шерсти, на ногах — кожаные ботинки, какие носят заядлые путешественники.

— Доброе утро, дамы и господа! — провозгласил он с американским акцентом. — Надеюсь, кофе ещё остался? Потому что я готов убить за чашку кофе. Буквально.

Он рассмеялся собственной шутке и направился к буфету.

— Генри Уолш, — представился он, плюхаясь на стул рядом с Анной. — Журналист. Из Нью-Йорка. Пишу для «Трэвел Мэгэзин». Статья о горных отелях Европы. Предполагалось, что это будет уютный, тёплый материал. Но, кажется, я получу триллер. Лавина, снег, отсутствие связи — это же готовый сюжет для романа, а?

Он говорил легко, быстро, перескакивая с темы на тему. Анна сразу обратила внимание на его руки — они были в постоянном движении: то поправляли вилку, то перекладывали салфетку, то постукивали по столу. И ещё она заметила: пока он завтракал, его глаза ни на секунду не оставались в покое. Он сканировал комнату. Каждого сидящего. Каждую деталь.

— А вы, мисс...?

— Воронцова. Анна.

— Анна! Прекрасное имя. Русское, верно? У меня была статья о России. «Медведи, водка и балалайка» называлась. Редактор завернул — сказал, стереотипы. — Он усмехнулся. — А вы здесь какими судьбами?

— Проездом. Как и все.

— Как и все, — повторил он, и на секунду его улыбка стала другой — не журналистской, не профессиональной, а какой-то изучающей. — Кроме одного человека.

— Что вы имеете в виду? — спросила Анна.

— Ну как же. Один из постояльцев здесь не проездом. Он здесь по делу. Или по чьей-то воле.

— Кто?

Генри пожал плечами и откусил булочку.

— Понятия не имею. Но в таких местах всегда есть кто-то, кто знает больше, чем говорит. Или вы не замечали?

Анна не ответила. Она смотрела на Генри и думала: «Слишком обаятельный. Слишком любопытный. И слишком много знает для человека, который просто застрял здесь из-за снега».

Завтрак подходил к концу. Эдвард и Маргарет встали и, извинившись, вышли. Генри допил кофе и, хлопнув себя по коленям, поднялся.

— Ну что ж, Анна Воронцова, — сказал он. — Похоже, мы с вами застряли здесь надолго. Может, вместе проведём расследование?

— Какое расследование?

— Самое интересное, — он подмигнул. — Расследование тайн отеля «Вайсхорн».

И вышел, насвистывая.

Анна осталась одна. Она сидела в пустой столовой и смотрела на крошки, оставшиеся на тарелке Маргарет Хейз. Мысли путались. Слишком много странных людей для одного маленького отеля. Слишком много недосказанностей.

Она допила кофе — он уже совсем остыл — и решила осмотреть отель. В конце концов, если ей предстоит застрять здесь на несколько дней, нужно хотя бы знать, где что находится.

Она вышла из столовой и направилась в холл. Женщина в кресле по-прежнему сидела там — всё так же склонившись над нотами. Теперь Анна разглядела её лучше. У неё было бледное, почти аскетичное лицо, тонкие губы, тёмные брови вразлёт. На вид — лет сорок. Но что-то в ней казалось старше — может быть, взгляд. Или осанка. Или то, как она держала ручку — цепко, будто боялась, что её отнимут.

— Доброе утро, — решилась Анна.

Женщина подняла голову. Глаза у неё были тёмные, почти чёрные, и смотрели они с той особой проницательностью, которая свойственна либо очень умным людям, либо очень опасным.

— Доброе, — ответила она с сильным акцентом. Австрийским или немецким — Анна не разобрала. — Вы новенькая.

— Да. Приехала вчера вечером.

— Я слышала. — Она закрыла папку, но недостаточно быстро, и Анна успела заметить: на страницах были не ноты. Какие-то значки. Странные, не похожие на музыкальную грамоту. — Меня зовут фройляйн Кляйн. Ида Кляйн.

— Композитор?

— Можно и так сказать. — Она чуть улыбнулась, и улыбка эта была холодной. — Я пишу музыку. Работаю над симфонией. Тишина гор способствует творчеству.

— Понимаю, — кивнула Анна, хотя не понимала. Ей казалось, что человек, пишущий музыку, должен быть более... тёплым? Эмоциональным? Но фройляйн Кляйн была похожа на скрипку, которую забыли настроить: всё правильно, а звук не тот.

— Вы надолго? — спросила Ида.

— Как и все. Пока не расчистят дорогу.

— Дорогу? — фройляйн Кляйн усмехнулась. — Милая моя, вы ещё не поняли? Дорогу здесь расчищают не всегда. Иногда горы решают, кто уедет, а кто останется. Навсегда.