Олег Жилкин – Вино пророчеств (страница 4)

Разговор с Ольгой оставил неприятный осадок. Я пожалел о том, что отправил ей роман и был с ней откровенен. И вовсе я не собирался отказываться от Веры, с чего она это решила? Жизнь бесстыдна. Попытки спрятаться за масками благопристойности, как правило, не приводят ни к каким результатам. Я и сам предельно откровенен со своими читателями, и это едва ли служит мне во благо, но я верю в то, что все тайное, действительно, рано или поздно, становится явным. Мне надоело врать всем и себе самому по поводу и без повода. Само это желание ставит человека на одну доску с безумцами, но почему бы не попробовать?

По возращению в Воронеж я рассказал Вере о своем разговоре с Ольгой. Что меня удивило – она не осудила меня за этот порыв. Она слишком хорошо знала во мне это свойство поднимать со дна человеческих душ осевшую муть, а я нуждался в покое и душевной ясности. Это было обязательным условием для того, чтобы сочинять свои бессмысленные, ни к чему доброму не зовущие порнографические тексты, которые все-таки поддерживали во мне интерес к жизни, вынуждая совершать поступки, побуждая меня к авантюрам. В таких состояниях я мог увлечь не только себя к действию, но и побудить действовать других людей.

Секс отвечает за мою витальность, это я много лет назад усвоил, пройдя сеанс психотерапии у знакомого специалиста, к которому однажды обратился за консультацией по поводу своей депрессии. Я жаловался на то, что меня ничего в жизни не радует.

– Однако, – обратил внимание психотерапевт, – когда ты рассказываешь о своих похождения на стороне, ты улыбаешься!

Не сразу, но я понял, какой смысл вкладывал в свои слова этот искушенный в человеческих судьбах человек. Я жив, пока не утратил этой способности улыбаться, кто бы что по этому поводу не говорил.

Я обожаю поезда

И рифму к поезду – звезда*

И, покоряя города,

Снует звезда* туда-сюда,

На юг, на запад, на восток,

Разбил свой лоб я об лобок.

Куда ни плюнь, звезда* везде,

Тот к звездам шел – нашли в звезде*.

Звездой* омыты все моря,

В звезду* бросают якоря,

В звезду* я свой спустил доход,

В звезде* наш Северный поток,

В звезду* свалился самосвал,

Туда ж Панамский впал канал.

Нас всех достали из звезды*,

С звездой* я говорю "на ты",

Звездой* я угощаться рад,

Звезде* я друг, товарищ, брат,

Я вровень с ней, мне до звезды*,

С неё напьюсь, коль нет воды.

В звезде* всегда найду приют,

Звезды* мне в глаз любой дадут,

В голодный год, и в час лихой

Звезда* за нас встает горой,

В звезде* я обрету покой,

Коль мир накроется звездой*!

Ночью шел дождь, и я даже слышал раскаты грома в конце февраля. Утром дождь сменился снегом, улицы замело, но я чувствовал себя совершенно выздоровевшим. Я буду делать то, что мне нравится, даже если это не нравится другим.

Когда бывшая супруга поняла, что я передумал возвращаться в Штаты, она отправила мне посылку с вещами, приложив к ней записку:

«В пизду, в Воронеж»

Глава 3. «В пизду, в Воронеж»

Когда кризис миновал, я почувствовал себя успокоенным. Неделя без Веры позволила мне оценить то, как мы оба дорожим нашими отношениями. Нам было физически плохо друг без друга, мы реально пережили расставание «навсегда», и когда разлука стала почти фатальной, я подумал, что совершенно нет никакого смысла так мучить ни ее, ни себя. Как только решение вернуться к Вере созрело, все тут же встало на свои места, все худшие опасения ушли, самое страшное миновало – разлука больше нам не грозила, будущее вновь оказалось в наших руках.

Мне вернулось мое хорошее настроение, и я больше не строил никаких мрачных прогнозов. Я почувствовал, что рядом со мной будет близкий человек, на которого я могу всегда положиться. Мы совершенно не ощущали течение времени над нами, мы переживали мгновения вечности, которым не вели счет. Я воспринимал это состояние как несомненный дар, как то, что не подлежит анализу или объяснению, но что несомненно присутствовало в моей жизни. Я почувствовал, что не в силах по собственной прихоти разорвать нашу связь, что она уже живет и развивается по собственным законам, и что убить ее, значило бы убить не только частицу себя, но и частицу другого человека, с которым мы срослись, переплелись чувствами, мыслями, надеждами, разговорами – всем тем, чем были наполнены эти пятнадцать месяцев жизни с Верой, в течении которых я ни минуты не чувствовал себя брошенным, одиноким или несчастным.

Не значило ли это, что я впервые в жизни был счастлив? И разве можно было пожертвовать этой надеждой, которую давала мне жизнь? Я прославлял окончание своего поста и праздновал свой выход на свободу. По какой-то неведомой мне причине моя мука прекратилась, а я все еще не мог поверить в случившуюся перемену от зимы к весне. И что за беда, что произошло это так поздно? Может быть, я еще буду способен дать что-то этому миру, вкусить от него счастья и радости, открыть ему себя? Найти своего человека, который принимал бы тебя таким, какой ты есть, – настоящая удача. Я почти убежден в том, что не смог бы встретить такого человека в Америке, а значит, возвращение не имеет никакого смысла.

Поезд пришел в Воронеж почти в полночь. Вера поставила греть борщ, вытащила холодную бутылку водки из морозилки. Хотелось наполнить организм теплотой и покоем, почувствовать себя путником, вернувшимся после трудной дороги домой. Я пил, закусывал и рассказывал Вере о соседе по вагону, с которым мы проговорили всю дорогу. Мужика звали Навид. Бизнесмен, микробиолог по образованию, пуштун по национальности – он прожил в Воронеже двадцать лет, оставшись здесь после окончания института.

– Переезжай к своей женщине – советовал он мне, – если Господь привел тебя сюда, не противься ему, ведь он дает тебе счастье, и ты это чувствуешь. Все ты делал правильно, ни о чем не жалей, ты просто пока не знаешь всего плана – убеждал он меня, и в его спокойных словах я чувствовал уверенность человека, который знает, что говорит.

Он рассказал мне о своем приятеле, который стал успешным консультантом, и к которому теперь не может попасть, потому что все его время расписано на приемы на год вперед.

– Ты тоже так можешь! – убеждал он меня улыбаясь.

Его слова очень походили на мой абсурдный сон накануне, в котором я читал проповедь в больнице, а пациенты так смеялись, что у них выскакивали капельницы и трубочки из всех отверстий.

– Аллилуйя! – восклицал я – Господь приводит вас к выздоровлению прямо на моих глазах! Он единственный лекарь, вы больше не нуждаетесь в медицинской помощи!

Люди просто хрюкали от смеха и смех заражал всю больницу. Я проснулся, когда за окном уже совсем рассвело, Вера собиралась на работу, утро было ясным и обещало солнечный весенний день. После ее ухода я снова уснул. Я чувствовал себя успокоившимся. Мне слишком тяжело даются дни без Веры, я болею без нее. Меня нет нигде. Я покинул все дома, все города, все квартиры. Вера единственный человек, с которым я связан, и который помогает мне удерживаться на плаву.

Длинные выходные, восьмое марта – я не выдерживаю и начинаю раздражаться. Я ненавижу праздники. И больше всего я ненавижу то, что они прикрывают бытовой ужас обреченности человека на исполнение бессмысленных ритуалов, которые лишь обнажают прорехи безумия в ткани бытия. Я всегда бежал этой зависимости, я люто ненавидел себя за то, что был обречен соглашаться с тем, что не имело для меня никакого смысла. Мне невыносимы прогулки, я чувствую, что не принадлежу месту, я кажусь сам себе приговоренным к жизни в изуродованном пространстве чужого мне города. Вера бесконечно долго разговаривает с дочерью по телефону. У девушки очередное обострение ее странных бесчисленных заболеваний – она все еще нуждается в материнской опеке.

– Ты меня не слышишь! – постоянно упрекает она свою мать.

Я напиваюсь третий вечер подряд и проваливаюсь в сон. Во сне я обливаюсь потом. Если накануне Вера пила наравне со мной, то мы оба мокрые от пота и пахнем как хлебная закваска. Я чувствовал свою чужеродность, и не желал ни примирения с действительностью, ни компромисса. По правде сказать, я скорее согласился бы умереть, чем жить прошлым или чей-то взятой на прокат жизнью только потому, что у меня не было ни своего плана, ни стратегии. В итоге вместо того, чтобы заняться со мной сексом, который обычно нас успокаивал и примирял, Вера рыдала у меня на груди и говорила, что прощается со мной, что будет всегда помнить обо мне.

Перед сном я опять обсуждал с ней свои планы. Мне не давала покоя мысль, что мне нужно возвращаться в Америку. У меня нет никакого плана жизни в России. Я чувствую свою отстраненность и равнодушие ко всему происходящему. Я бы хотел окончательно исчезнуть, раствориться, не слышать звуков, не вступать в коммуникации, не заниматься никаким делом. Мои контакты совершенно минимизированы, малейший выход за привычные рамки вызывает у меня стресс, я понимаю, что утрачиваю навыки, необходимые для жизни нормального человека в обществе.

– Я должен уехать. – говорил я Вере, словно в бреду – Я должен быть свободен, чтобы писать. Счастье не способствует концентрации, к сожалению. Мне достаточно знать, что оно возможно. Мне достаточно знать, что я способен к нему, и, что могу делать людей счастливыми, пусть и ненадолго.