Олег Жилкин – Пепелище (страница 6)

Это была сущая правда, училке можно было бы смело начинать с самых азов.

– Вы лентяи! – неожиданно пошла на обострение новенькая, – Вас бы как комсомольцев тридцатых годов – на черный хлеб и воду!

Такой заход мне понравился. Я почувствовал в ней потенциал и, отложив все свои праздные занятия, приготовился к настоящему шоу. Мои одноклассники тоже приободрились, понимая, что долго она на таких дрожжах в классе не протянет.

– Ладно, – слегка переведя дух, – продолжила она – Я прочту вам один отрывок из литературного произведения, а затем задам вам вопросы, чтобы определить уровень вашего понимания.

По лицам одноклассников было понятно, что идея изначально провальная. Понять текст на слух с нашим уровнем английского было немыслимо. Закончив читать, учительница обратилась к классу:

– Ну, что? О чем этот текст?

Я, разумеется, тоже не понял ни строчки, но решил взять на себя инициативу, поскольку финал был для меня и так понятен – скандал неминуем, нужно помочь учительнице сделать правильное решение и не затягивать со своим уходом из школы.

– Об алкашах.

– О двух приятелях. – поправила меня учительница. – И что с ним случилось? Куда они пошли?

– В кабак! – нагло развалившись на задней парте, озвучил я первую пришедшую мне на ум версию.

Училка с удивлением посмотрела на меня, и продолжила чтение, оставив мои слова без комментариев.

–Ну, – спросила она класс, – и что они там сделали?

– Они там напились! – не оставил я героям ни единого шанса. Я просто нарывался на конфликт и шел к нему самой короткой дорогой.

– Как ваша фамилия? – спросила меня англичанка.

Я представился.

– Я ставлю вам пятерку.

По классу прокатился вздох изумления. Никогда прежде я не блистал на уроках английского, но с этого совершенно случайного и незаслуженного успеха, началось мое восхождение на лингвистический Олимп. По счастливому стечению обстоятельств, учительница зачитала отрывок из рассказа О-Генри, где автор повествовал о пьяных приключениях своих героев, и так случилось, что я угадал основную канву развития сюжета, не имея к этому ни малейших оснований.

С той поры, нас с этой довольно прямодушной и не слишком далекой учительницей связала чистая и искренняя любовь. Это была любовь к английском языку. Она тратила на меня все свои силы, знания и педагогические таланты. Когда я принял решение поступать в институт иностранных языков, она совершенно бескорыстно стала давать мне дополнительные уроки. Возможно, я и сам слегка уверовал в свои мистические способности к языкам. Как часто случай играет нами, и мы, порой, в отсутствии иных руководящих знаков, хватаемся за него, как за перст судьбы.

Я так хотел закончить красиво этот сюжет с английским языком, что даже поехал в Америку учить язык на пятом десятке. Нет, я не стал классиком английской литературы. Зато я научился убирать туалеты в американской школе. Кто бы пошел на такие жертвы ради русского языка?

После девятого класса, на каникулах, я поехал с мамой и отчимом на Северный Кавказ отдыхать. Это был 1981 год, и Северный Кавказ ассоциировался тогда исключительно с отдыхом. Как тогда любили говорить: лучше Северный Кавказ, чем южный Сахалин, вот мы как раз из Южно-Сахалинск и поехали, наверное, чтобы лучше разобраться, чем он этот Кавказ лучше. Отчим мой – Владимир Константинович, был человек серьезный, строитель по образованию, но артист в душе – любил в свободное от работы время под коньячок исполнять песни из репертуара Шаляпина – что мне, признаться, нравилось не очень, зато его рассказы я слушал с удовольствием. Константиныч любил рассказывать занимательные истории из своей геологической юности, а также предшествующего юности детства, которое он провел в городе Ессентуки, Ставропольского края. Судя по его ностальгическим воспоминаниям, город был весьма хорош, особенно в летнюю пору, когда туда стекались курортники и любители одноименной минеральной воды со всего Союза. Вода меня тогда совсем не интересовала, лечить мне еще было нечего, но перед поездкой меня уверили, что там мы долго не задержимся – повидаем родителей отчима, а дальше отправимся к Черному морю, которое, судя по карте, находилось где-то не очень далеко, аккурат через Кавказский хребет, перемахнуть который такому спортивному и физически здоровому парню не составит большого труда – это они так надо мной шутили, одновременно вселяя надежду на крупные приключения, которые ждали впереди.

Встреча с родителями отчима оказалась в меру дружественной и теплой. Был накрыт стол, ломившийся от плодов и даров Всесоюзной кавказской здравницы, подняты тосты за знакомство, которые запивали той самой лечебной водой, заботливо принесенной гостеприимными стариками из ближайшего источника. Вода мне категорически не понравилась, через неделю я уже заскучал и стал интересоваться туристическими маршрутами, пролегающими через Кавказский хребет. Чтобы меня как-то отвлечь, а также в целях заработать деньжат на поездку, мне предложили принять участие в продаже зелени на рынке. Дело в том, что у стариков был большой огород и, время от времени, они вывозили излишки на рынок, где довольно прибыльно их реализовывали. Самый хороший рынок, по их словам, был в Кисловодске – городе, где каждый день бывает солнце, удивительно чистый воздух и не такая противная вода. До Кисловодска полчаса езды на электричке, но прибыль обещала многократно перекрыть все транспортные расходы. Торговать решено было в ближайшие выходные. Предмет торговли зелень: пучки зеленого лука, укропа, петрушки, кинзы. Я скептически смотрел на перспективы обогащения за счет какой-то травы, но старики были уверены в барыше.

В субботу я стоял на рынке Кисловодска и бойко торговал зеленью. На удивление, покупатели у меня не переводились. Некоторые пытались со мной торговаться, но я был строг и, согласно инструкциям, уступал максимум пять копеек за пучок. Если люди настолько безумны, что соглашаются платить деньги за траву, пусть делают это по полной цене, решил я. А, надо сказать, цена за траву была не хилой, так, например, за пучок кинзы я просил тридцать копеек, за петрушку двадцать, укроп уступал за пятнадцать. Торговать оказалось вовсе не так скучно, как я думал. Покупатели периодически вступали со мной в диалоги, пытались выяснить какой я национальности, и сколько денег я зарабатываю за день стояния за прилавком. Типичный диалог с местными брюнетистыми матронами строился примерно так:

– Продай кинзу за двадцать.

– Не могу, мамка не разрешает.

– Че ты такой злой, ты кто вообще, какой национальности?

– Русский я.

– Ты?! Русский?! Откуда русским на рынке взяться? Ты где родился?

– В Сибири.

Тетка хватается за бока и хохочет каждой округлостью своего тела.

– А звать тебя как, сибиряк?

– Алик.

– Какой же ты русский, врешь ты все – наш ты! Ладно, не хочешь говорить – не надо, вот тебе рубль, давай четыре пучка кинзы, насмешил ты меня!

За два часа торговли я распродал всю зелень и научился разговаривать с легким кавказским акцентом.

Вернувшись после каникул на остров, я чувствовал, что в моем багаже появилась еще одна идентичность, которой можно воспользоваться при случае. Случай представился, когда меня призвали в армию. Группа новобранцев, заходя в часть, гордо объявляла себя призывниками с Кавказа. Это сулило поддержку «земляков», отличающихся мужественностью и сплоченностью.

На Сахалине я встал на лыжи, переломав с десяток пар на уроках физкультуре, полюбил крутые горки и полные адреналина спуски по горнолыжным трассам Горного воздуха. Я научился ловить идущий на нерест лосось голыми руками, готовить корейские блюда из папоротника и гигантских размеров лопухов, откапывать из песка мидии в Анивском заливе и готовит их на костре прямо на берегу. Я бы никогда не покинул острова, если бы не необходимость продолжить образование после окончания школы. Единственный на острове педагогический институт не имел военной кафедры, что гарантированно означало призыв в армию после первого курса. Меня тянуло в Иркутск, поближе к дому моей бабушке, где в заманчивой тени монашеского скита хранились скрижали моего будущего. Я так увлекался этими видениями наяву, что не сомневался в успехе. Казалось, что и тетка поддерживала идею поступления в иркутский вуз, обещая предоставить мне кров под крышей бабушкиного дома.

Иркутск-Иркутск

Я прилетел в Иркутск в пасмурную погоду, таксист в аэропорту, которому я назвал адрес: Роща-скит, дом номер семь, с недоумением почесал в затылке, но решил действовать по обстановке, выпытывая у меня детали по ходу движения. Я попросил его остановить за мостом, чтобы не плутать по переулкам, а напрямую спуститься к черным от времени стенам сибирского сруба, зажатого между болотом, мостом и, выкрашенной в зеленый цвет ограды деревянного храма, с колокольней наверху.

Вопреки ожиданиям, моя жизнь у тетки оказалась недолгой. Я с треском провалил вступительные экзамены в институт иностранных языков имени Хо Ши Мина, и, недолго думая, перебросил документы в иркутское училище, готовившее киномехаников. Училище платило студентам повышенную стипендию в размере семидесяти пяти рублей, давало отсрочку от армии на год, иногородним предоставляло общежитие. За год я рассчитывал подготовиться к новой попытке поступления, на этот раз выбрав университет имени Жданова, исторический факультет. Училище располагалось в том же районе, что и бабушкин дом, большинство будущих киномехаников были из отдаленных районов Иркутской и Якутской области, остро нуждающихся в работниках культурно-массовой сферы, поэтому министерство культуры доплачивало к стандартной стипендии пару десятков рублей, что позволяло свести концы с концами. Учиться было несложно, к технике я никогда не тяготел, но выучить теорию не составляло труда. Я поставил себе целью получить красный диплом, что на выпуске освобождало меня от необходимости работать по распределению, а также давало льготу при поступлении в высшее учебное заведение. Жизнь у тетки вскоре была омрачена сценами ревности, которые регулярно устраивал ее муж, грозя неверной жене расправой. Мне пришлось вступиться, и я немедленно был выдворен им из дома в один день. Он погрузил все мои вещи в автомобиль Москвич, и вывез меня к одинокой старухе – крестной моей матери, доживающей свой век в полуразвалившейся хибаре у железнодорожного полотна. Мама любила свою безграмотную тетку по отцу и не видела в такой перемене ничего дурного. Но жизнь с больной старухой оказалась куда труднее, чем она могла себе представить. Дом, стоящий в болотистой местности, повело от времени, полы вспучились, в подполье постоянно стояла вода, по дому бегали крысы, матерый кот с обгрызенными ушами по ночам вступал с грызунами в жестокие схватки. Я частенько просыпался от крысиного визга, но вскоре привык, и уже воспринимал эту ночную жизнь как фон. Куда сложнее оказалось зимовать в плохо утепленном доме, приходилось ночами топить печь углем, но к утру мокрая тряпка все равно примерзала к полу. Воду доставляли в бидонах на тележке с ближайшей колонки, но в особо сильные морозы, когда колонка перемерзала, приходилось совершать рейды в поисках источников воды по всему околотку, прилегающему к железнодорожному полотну. Весь этот район был застроен частными домами, периода возникновения вокруг станции Иркутск-сортировочный стихийного поселка рабочих, называвшийся в народе Порт-Артуром. Однажды я стал свидетелем того, как Евгений Евтушенко снимал здесь эпизод для своего фильма «Детский сад», разместив табличку станция «Зима» на фронтоне деревянного здании вокзала Иркутск-сортировочный. Обстановка вокруг была аутентичной эпохе сибирского детства знаменитого поэта, и даже костюмерам можно было особо не заморачиваться, объявив сбор массовки среди местного люда.