Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 36)
Князь смотрел на неё со снисходительной, горькой усмешкой. Он не верил в её чувства, в её искренность, в душе у него царило смятение и какое-то не понятое даже им самим до конца ожесточение. Именно оно будет отныне определять его поступки и побуждения, будет заставлять рваться в гущу яростных схваток, взбираться на стены крепостей, крушить, ломать, оттесняя от заветной своей цели — отцова златого стола — одного супротивника за другим. Так будет, сейчас же он молчал, стиснув зубы, и не чувствовал, не испытывал ничего, кроме презрения и сверлящей боли в колене. Гертруда была ему не нужна — по крайней мере здесь, на снегу рядом с ним она была лишней.
...Обратно ехали в возке, Всеволод приложил к больному колену лёд и сидел, вытянув ногу вдоль скамьи. Мало-помалу полегчало.
— Дай-то бог ушибом отделаться, — промолвил князь, устраиваясь поудобней.
В дорожной печи играли языки пламени, потрескивали дрова. Гертруда сидела напротив него, изредка взглядывая в забранное слюдой оконце.
— Мне было страшно! — призналась она. — Ведь этот лось... Он мог тебя искалечить... И даже убить! Не представляю, что бы я делать стала... Мне так одиноко, Всеволод! Вот у тебя — семья, как семья. Жена, дочь. А я... Мой муж месяцами пропадает на войне или на охоте. Мои старшие сыновья — они каждый как-то сам по себе. Мстислав — он часто излиха груб. Святополк — хитрый, сребролюбивый. Господи, почему они уродились такие?! Один Пётр-Ярополк — моя надежда. Ты знаешь, Всеволод, я хочу, чтобы у меня, как и у тебя, была ещё дочка. С нею, я думаю, мне станет легче. Вот мы с Рихезой были вдвоём у нашей матушки, Риксы. И всё время жили при ней до замужества. Все вечера проводили вместе. Делили все трудности. А теперь... Я на Руси, Рихеза в уграх... Овдовела, живёт с сыновьями в Нитре. Часто пишет. А тебе? Шлют послания Елизавета, Анастасия, Анна — твои сёстры? Анна у вас была красавица. Королева Франции.
— Анна меня младше двумя летами. Анастасия — та самая старшая. На семь лет меня старше, — отозвался Всеволод. — С Анною вместе росли, почитай. А Анастасия за нами присматривала по материному наказу, следила, чтоб не баловались. Иной раз и розги в руки брала.
Он улыбнулся,
— Ах, князь! Если бы я знала! — Гертруда вздохнула и горестно качнула головой. — Если бы хоть увидела тебя чуть пораньше! Я бы уговорила брата Казимира не за Изяслава — за тебя меня отдать!
— Но я был ещё совсем подростком в ту пору. Помню день твоей свадьбы в туровской деревянной церкви. Ты стояла, такая красивая, вся набелённая, нарумяненная. Впрочем, ты столь же красива и теперь.
— А я тебя даже не заметила. Нет, кажется, видела. Ты стоял со свечой чуть позади князя Ярослава. Ещё я подумала: какой хорошенький отрок. Не догадалась тогда, что ты — княжеский сын. А потом, спустя несколько лет, мы повстречались в Новгороде. Помнишь, как ты учил меня русской грамоте? — Гертруда неожиданно рассмеялась. — А я не слушалась, издевалась над тобою, один раз ущипнула, вдругорядь расцеловала в щёки. Ты зарделся, яко паробок, стал оглядываться по сторонам, не заметил ли кто. Как я тогда хохотала!
Всеволод ничего не ответил, смолчал, прикусив губу.
«Ещё скажи, сколько полюбовников у тебя в Новгороде было! И потом, после...» — подумал он с раздражением.
Вспомнился ему богатырь Ростислав и та щель в двери, куда привёл его пронырливый евнух.
Нет, хватит, довольно с него этих пустых и ненужных разговоров. Через пару дней воротится Гертруда в Киев, и всё... всё между ними кончится.
Было некоторое сожаление, но его легко пересиливали вновь усилившаяся боль в колене и глухое глубокое, словно выворачивающее душу наизнанку, презрение.
Глава 34
ВОЗВРАЩЕНИЕ ВЛАДИМИРА
В летней чуге[233] с короткими рукавами и алой вышитой огненными змейками рубахе, верхом, во главе молодшей ростовской дружины подъезжал Владимир к Киевским Горам. Без малого год не был юный княжич на юге Руси — с поздней осени и до лета пропадал он в дальнем Залесье. Окреп, возмужал вчерашний паробок, силушкой палились его длани, огрубели, измозолились и почернели от поводьев ладони, обветрилось и покрылось бронзовым загаром лицо.
Тяжек, многотруден путь через брынские чащобы, еленские болота, окские крутяки. Встречала путников повсюду стена глухого леса, по ночам ухал над головами филин, выли в пуще волки, ревели медведи. Владимир привыкал спать на сырой земле, подкладывая под голову, по примеру предков, конское седло, привыкал к незатейливой, грубой пище, к простоте в одежде и к постоянному чувству опасности. Чуть что, десница сама безотчётно тянулась к острой сабле на боку.
Ростов встретил князя-отрока звоном колоколов. Город был маленький, словно бы игрушечный, сказочный, бревенчатые стены отражались в прозрачной воде озера Неро. Из Ростова Владимир ездил в Ярославль, в Суздаль, побывал на Белом озере. Вместе с воеводой Иваном ставил он посадников из числа верных отцу, князю Всеволоду, людей; назначал тиунов и вирников; повсюду оставлял отряды оружных ратников. Укреплялась власть княжеская в дальнем Залесье, за долги попадали в кабалу и работали на княжеской ролье вчерашние свободные общинники-людины — охотники, рыбаки, бортники, пахари. Торговые ладьи бороздили речные просторы, полнились товарами и сребром княжьи скотницы и одрины[234].
Радостно было у Владимира на душе — жизнь текла своим обычным порядком, изо дня в день, из месяца в месяц. Правда, замечал порой юный князь неприветливые, насторожённые взгляды крестьян-закупов, полные скрытой угрозы; видел отчаяние на лицах жёнок с малыми детьми, одетых в убогое тряпьё; жалко становилось до жути, дрожь брала, страх сковывал сердце, но знал он, понимал, помнил сказанное когда-то отцом: всем мил не будешь, не угодишь. Не бывает так, чтобы закон и порядок устраивали всех.
Весной, как только схлынули талые воды и установился сухой путь, прискакали гонцы от отца. Всеволод велел передать сыну: ему надо покинуть Ростов и как можно быстрее выехать в Киев.
В чём причина спешки, Владимир не мог понять. Душу грызла тревога, он торопился, гнал коня, не замечая ни зеленеющих дубрав, ни седины северных красавиц-берёз, не слыша пения птиц. В волнении стучало в груди сердце: что там, в Киеве? Успокаивал отрока воевода Иван. Говорил он, как всегда, мягко и веско:
— Никоей беды не створилось. Иначе повелел бы князь Всеволод полки собирать, пешцев, дружину старшую. Верно, какой стол новый для тебя выспорил у братьев.
Понемногу спокойствие воеводы передалось Владимиру, он заулыбался, нахмуренное чело его разгладилось.
В Киевский детинец они въехали поздним вечером и остановились на новом Всеволодовом подворье. На недоумённые настойчивые вопросы сына князь Всеволод с хитроватой улыбкой уклончиво отвечал:
— Не торопись. Завтра всё узнаешь.
Бодрый вид отца окончательно снял с души Владимира тревогу. Уставший после долгой дороги, он как лёг, так мгновенно и заснул, и снились ему широкие поля с густыми перелесками, высокие земляные валы со сторожевыми бревенчатыми башнями и ковыльная степь с порхающими в выси жаворонками.
Утром Владимира разбудил воевода Иван.
— Вставай, мил свет. Князья тя кличут. В терем великокняжеский ступай, на совет, — молвил воевода. — Святослав нощью из Чернигова прискакал. Слухай, о чём толковать они будут, да запоминай крепко-накрепко. То на всю жизнь те наука.
...В просторной Изяславовой палате восседали на обитых бархатом скамьях вокруг стола князья Киевский, Черниговский и Переяславский. Владимир скромно устроился на краю скамьи, но Всеволод, поманив его перстом, усадил рядом с собой, по левую руку.
Речь держал Святослав Черниговский.
— Пора, братья, пора промыслить нам о лиходее Всеславе, — горячо убеждал он братьев. — Вовсе обнаглел сей супостат! Всякую совесть потерял! Давеча на Плесков нагрянул, яко разбойник, яко зверь дикий, да, благодарение Господу, расшиб чело о плесковские стены. А ныне князь полоцкий ещё пущую пакость учинил: взял копьём и пограбил Новгород! Сказывают: людей в полон увёл, иконы вывез, потиры[235] церковные! Отнял у новогородцев один погост[236]. Не пойти ли нам на него?
— Воистину, совсем обнаглел Всеслав. На Смоленск метит, — тихим голосом добавил Всеволод.
— Бают, язычник он истый, в Бога не верует, на голове повязку чародейскую носит, на шеломе — знак поганый, а в лесу особый пень отыскивает, переворачивается возле него три раза чрез голову и волком обращается, — продолжал Святослав, разглаживая свои рыжие вислые усы.
Владимиру сделалось страшно от этих слов. Он не мог себе представить, как живой и здоровый человек может оборотиться волком. А ещё подумалось, как всё-таки странно: в глухом лесу, окружённый зверьём, с малочисленной дружиной, в любой миг готовый к схватке со свирепыми разбойниками или хищниками, он не ощущал никакого страха, а сейчас сидит здесь, в тепле и холе, в княжеской палате, и всё тело бросает в дрожь. Нет, дивно, чудно устроен человек!
— В Смоленск не мешало бы воеводу опытного послать, — снова ворвался в стройную речь Святослава осторожный Всеволод. — Оборонить надо город. Думаю, ясны вам, братья, помыслы Всеслава. Хочет он перекрыть торговый путь из варяг в греки. Испокон веков ведь через Смоленск ладьи купеческие хаживали. Нельзя никак лиходею в лапы смоленские волости отдавать.