Олег Яковлев – Всей землей володеть (страница 38)
Глава 35
УЖАСЫ ВОЙНЫ
В небе над Меньском полыхало огненное зарево. Багряные отблески метались по истоптанному копытами снегу, искрились, мелькая на льду замёрзшей Свислочи, падали на разгорячённые лица. Взятый копьём город отдан был на поток княжеским дружинам. Всеволод, стуча зубами от холода и кутаясь в тёплую шубу, неторопливо верхом въехал в городские ворота. Глазу открылась леденящая душу картина — всюду были истерзанные тела. На укутанных снегом улицах стояли, подмерзая, лужи крови. Слышались радостные громкие крики победителей, глухие стоны раненых, горестные вопли и стенания захваченных в полон. Навстречу Всеволоду попался воин из переяславской дружины. Хищно ощерившись, он волок за косу упирающуюся жёнку. Рядом рослый черниговец рубил наотмашь саблей мужика, судорожно сжимающего в руках дубину. Чуть поодаль двое киян[238] тупыми концами копий подталкивали в спины группу одетых в жалкие рубища подростков. Из домов волокли утварь, лари с добром, дорогие сосуды, вели захваченную скотину. Всеволод резко натянул поводья и поворотил в сторону. Горестно, жутко было на душе. Но разве мог он здесь что-либо изменить? Разве это в его силах? Ну что — приказать, запретить, взывать к совести, напоминать о Боге? Да кто станет его слушать, ведь и пошли-то за ним и его братьями, прельстившись обещаниями добычи и большого полона! Давеча на совете Изяслав ещё предлагал начать с менянами переговоры, боялся пролить кровь, но Святослав и четверо его сыновей, жадные до чужого добра, переспорили, перетянули, убедили, что надо идти на штурм. Он, Всеволод, отмолчался, он не хотел портить отношений ни с одним из старших братьев и лишь кивал головой, думая о том, сколько же русичей сгинут под саблями и стрелами. И разве виновны они, что Всеслав рассорился со своими двоюродным и дядьями, что ограбил и пожёг он Новгород, что ходил осаждать Плесков?! Почему за грехи одного должна нести ответ вся земля?
...Всеволод обернулся. Справа от него на булатном коне, в седле с высокой лукой, в начищенном до блеска зерцале[239] и шишаке ехал, надменно вскидывая подбородок, Святослав, чуть сзади него держался боярин Яровит с мрачным, угрюмым лицом. Останавливаясь, он подносил ко рту руки и дышал на мёрзшие ладони.
— Тихо будет теперь в Полотеске. Испужается Всеслав, схоронится в лесах своих да на болотах, — говорил, не скрывая удовлетворения, Святослав. — Славно мы!
Всеволод хмуро кивнул. Не лежала у него душа к подобным делам. Понимал, что так нужно, что иного нет, что крамольника надо наказывать и не время думать о пощаде, но как-то не по себе становилось от радостных криков дружинников и бодрого голоса Святослава.
— Добытки большие будут, — продолжал Святослав.
Всеволод снова кивнул. Взглядом подозвал Яровита. Когда боярин, подъехав, поравнялся с ним, тихо спросил:
— Сестру не сыскал?
— Нет, княже. Становья изъездили, нет её нигде. Может, погибла, а может, в Крым увели.
— И мы теперь уводим, — вздохнул Всеволод. Огрев плетью коня, он помчал обратно к воротам.
Отыскал переяславского тысяцкого, воеводу, коротко велел складывать захваченное добро в возы, нарядить охрану, вывезти всё в стан.
Добравшись до своего шатра, князь устало ввалился внутрь, рухнул на колени перед походным ставником и зашептал со слезами на глазах:
— Господи, помоги рабу Своему!
...Ближе к ночи прискакал вершник от Святослава. Брат прислал Всеволоду в подарок молодую рабыню-менянку, босую, простоволосую, в рваном, стареньком тулупе, с исполненными страха большими глазами, жалкую, испуганно жавшуюся к войлочной стенке.
— Дар тебе, княже Всеволод, — прохрипел вершник. — Князь Святослав велел сказать: утешься и развейся. Многие рати ожидают нас.
Едва вершник ускакал, Всеволод подозвал гридня и, морщась, промолвил, указывая на девушку:
— Уведи её, накорми, спать уложи. Не пристало мне греху тут предаваться.
...Весь февраль стояли рати под Меньском, горели деревни и сёла вокруг города, русские люди убивали и брали в плен таких же русских, не ведая жалости и забыв о добродетелях. А к началу марта стало известно: Всеслав с большой дружиной и полком вышел на реку Немигу и движется навстречу союзным княжьим ратям.
Сеча грянула десятого числа на низменном заснеженном берегу Немиги.
Много позже, через сто с лишним лет, безвестный автор «Слова о полку Игореве» напишет такие строки: «На Немизе снопы стелют головами, молотят цепами харалужными, на тоце живот кладут, веют душу от тела. Немизе кровави брезе не бологом бяхуть посеяни — посеяни костьми русских сынов»[240].
И воистину, страдала, исходила кровью земля, снег превращался в кроваво-чёрное грязное месиво.
Всеволод с переяславцами стоял на левом крыле, он видел, как гнётся под натиском полочан центр их войска, где находилась киевская дружина.
Изяслав прислал гонца, молил о помощи. Развернувшись, переяславцы не мешкая ударили Всеславу в бок. Всеволод, окружённый своими и чужими, краем глаза видел, как накренилась и рухнула под копыта коней полоцкая хоругвь с Богородицей — Берегиней, как вдали метался, подбадривая своих воинов громовым басом, в чёрных воронёных, измазанных кровью тяжёлых доспехах чародей Всеслав. И вдруг, как будто в одно мгновение, всё стихло — лишь заклубилась за крутым поворотом реки снежная пыль, бешено замела, засвистела метель, унося прочь Всеслава и остатки его рати.
— Ушёл, ворог! — выдохнул, злобно поводя налитыми кровью глазами, Святослав.
Обнажённый меч его был обагрён кровью, рот перекошен от ярости, покрывшиеся инеем широкие усы угрожающе топорщились.
— Надо идти дальше, княже, гнать его, не давать покоя, — раздался за его спиной спокойный, ровный голос Яровита.
— Думаю, верно молвит Яровит. Ты как, брат? — спросил Святослав, слегка качнув головой в сторону боярина.
Всеволод промолчал, пожав плечами. Они поскакали вдоль поля, осматривая взятые у Всеслава трофеи.
— Пойдём к Полоцку, дальше видно будет, — бросил на ходу Всеволод.
Отряды дружин и пешцев уходили в лес, вослед полочанам. Князья остановились на высоком яру над берегом Немиги и долго всматривались в темнеющую даль.
Что ждёт их там? Успех, неудача? Одно ясно: новые потоки крови будут литься на бранных полях, будут пылать крестьянские избы, житницы, амбары, гумна, будут отдаваться на поток сёла и города, толпы несчастных полоняников будут брести по долгим дорогам.
— Посылай в Смоленск ко Владимиру, брате, — сказал Святослав. — Шли бы они с воеводой Иваном за Днепр. Думаю, приспела пора. Верно ли я баю? Как мыслишь?
— Верно. Пусть идут, — слабо шевельнув сухими, бескровными устами, едва не шёпотом выдавил из себя Всеволод.
Глава 36
ПОРУШЕНИЕ КЛЯТВЫ
Неуловимый чародей метался по своим волостям, всюду преследуемый, хоронился в лесах, внезапно появлялся среди ночи, нанося стремительные кинжальные удары, затем снова пропадал, исчезал, истаивая в синей предутренней мгле.
Наконец, лазутчики донесли братьям: Всеслав укрылся на Днепре, за стенами неприступной Рши[241]. После короткого совета князья решили ринуть за ним вдогонку, перенять крамольника во Рше, не дать ему уйти оттуда. Иначе снова предстоит им нелепая опостылевшая беготня за ускользающим врагом, снова будут стиснутые от досады и бессильной ярости зубы, короткие стычки, разорённые деревни, трупы. Ко всему этому Всеволод уже привык, ему было только жаль сына, его недоумённых изумлённых взглядов, зачастую исполненных ужаса. Надо будет втолковать отроку, раз и навсегда: так устроен мир, жестокий, злой, далёкий от совершенства. Никуда не укроешься от него, ибо не монахом, но князем рождён, князем будешь.
Владимир вместе с воеводой Иваном и смолянами, весь перепачканный дорожной грязью, встретился с ними на пути. Дорогой он настойчиво расспрашивал отца о битве.
— Повестуй, отче, что на Немиге было, — просил княжич.
— Лютая сеча на Немиге была, — долго и обстоятельно рассказывал ему Всеволод. — Невесть сколько крови пролили. Не пожалел Всеслав людей, не захотел миром вернуть награбленное, заупрямился. Сначала мы Меньск взяли — увели полон, скота много забрали. После сам Всеслав с полоцкой дружиной явился. Крепкие морозы в ту пору стояли, ветер выл, как зверь дикий. Холод такой, что персты к броне прилипали — не отодрать. Не помню сейчас, как долго бились. Снег багряным от крови стал. Уже день к закату клонился, когда осилили мы ворогов, Бог помог. Дрогнул Всеслав и побежал. Во Рше теперь заперся, треклятый. Кровопивец, волкодлак! Хуже поганого половца он!
...Скакали день, ночь и ещё день. Наконец, впереди у окоёма показалась голубая гладь Днепра и стали видны мощные дубовые стены Рши. Всеволод остановил коня, спешился, стянул с головы шелом и прилбицу[242].
— Станем лагерем. Обложим город со всех сторон. Пошлём ко Всеславу гонцов. Пусть вернёт награбленное, — предложил он подъехавшим братьям.
Те согласно кивали головами. Всем уже надоела эта нескончаемая, распыляющая силы война с погонями и стычками.
...Заканчивалась весна. Зеленели на прибрежных лугах благоухающие травы, гроздьями рассыпались по полям и лесным лужайкам жёлтые огоньки одуванчиков, заголубели нежные колокольчики, наливались соком первые ягоды. Тянулись по Днепру торговые ладьи, по ночам из ближних дубрав доносилась заливистая соловьиная трель, по утрам будили воинов шумные галки, слеталось невесть откуда вороньё, словно чуя грядущее кровопролитие. Летели вослед ратникам хищные птицы, с клёкотом набрасывались на людские и конские трупы, клевали их, жирели, для них война и кровь были радостью и весельем.