Олег Яковлев – Ромейская история (страница 50)
Радовалось сердце умирающего базилевса – где-то далеко на севере, в холодной земле русов, продолжался его старинный патрицианский род.
Василий Педиадит получил должность препозита и пробыл на ней продолжительное время. Уже в старости, уйдя на покой, он мирно доживал свои годы в окружении приёмной дочери Евдоксии и её троих детей.
Патриций Кевкамен Катаклон прожил долгую жизнь, были в ней и стремительные взлёты, и падения, и громкие успехи, и досадные неудачи. Он ходил в походы на печенегов и сельджуков, одерживал победы и терпел поражения. Дважды ещё довелось ему побывать на Руси с посольскими поручениями. И всякий раз, будучи в Киеве, останавливался патриций возле боярского дома с просторным садом, стоял молча, смахивая внезапно выступающие на глазах слёзы, горестно вздыхал, но так никогда и не посмел постучать в ворота. Знал: не будут ему в этом доме рады.
Не единожды он оказывался в сердцевине придворных заговоров и всегда умел принять сторону сильнейшего, выкручиваясь из самых сложных запутанных положений. Он служил императорам Константину Дуке, Роману Диогену, Никифору Вотаниату, Алексею Комнину.
До нас дошли его воспоминания, проникнутые страхом за свою жизнь. Да, жизнь в империи ромеев в ту пору ценилась дёшево, интриги и заговоры опутывали пышные дворцы и красивые улицы Константинополя липкой паучьей сетью.
Однажды, уже в преклонных годах, патриций Кевкамен Катаклон всё-таки прогадал. Он принял участие в мятеже царевича Константина Порфирородного против базилевса Алексея Комнина. Заговор был раскрыт, и вместе с другими мятежными вельможами, закованный в кандалы, Кевкамен предстал перед императорским судом. Алексей Комнин милостиво простил Кевкамена, но той же ночью по приказу эпарха в темнице ему выжгли раскалённым железом глаза.
На этом закончилась карьера блестящего придворного, дипломата и полководца. Вскоре Кевкамен Катаклон умер, не оплакиваемый никем. Жена его ушла к другому, былые друзья – кто умер, а кто давно забыл о прежней дружбе. Одинокими и безнадёжными были последние дни патриция Катаклона. И, может быть, в смертный свой час вспомнил он прекрасноликую армянку, которая отвергла его любовь и с которой он поступил так жестоко. А что было ещё в жизни Катаклона?
Была нескончаемая борьба за своё собственное возвышение, было неистребимое стремление к власти, к богатству, к успеху. Забота о Ромейской державе – конечно, была тоже, но своё положение при дворе всегда значило для Катаклона больше. И когда его слепили в темнице, терял он не только глаза – терял сам смысл своей наполненной интриг, измен и коварства жизни.
Это было крушение им самим воздвигнутого хрупкого здания. И сколько таких же, как он, людей, талантливых, умных, но беспринципных, стояло на пороге падения Ромейской державы?
Задумаемся на миг об этом, и, может быть, не покажется странным, почему случится после и захват Константинополя ордами алчных крестоносцев, и турецкое завоевание, навсегда стеревшее некогда могучую величественную империю с лица земли.
Ибо любую державу составляют люди, и от того, каковы их цели и устремления, и зависит в конечном итоге её грядущая судьба.
Судьба Ромеи, Византии, Восточно-Римской империи оказалась трагичной. Но одиннадцать веков расцвета и заката, славы и испытаний обогатили великолепными шедеврами сокровищницу мировой культуры. Издыхающая империя передала свои достижения другим, и среди тех, кто сумел донести их до чужеземцев, был епископ Неофит.
Уже после смерти князя Ярослава Неофит получил сан митрополита в Чернигове и весь остаток своих дней провёл в неустанных трудах, занимаясь просвещением вверенной ему паствы. Радовался глаз митрополита, когда видел он величественные храмы, украшенные мозаикой и фресками с ликами святых, видел новые и новые школы, монастыри, наполненные «смыслёнными» в грамоте, богословии и риторике людьми. Русы постигали основы ромейской культуры, перенимая те духовные ценности, которые охраняли и освящали лучшие мужи Византии.
Это был результат труда важнейшего, необходимого, который только и позволяет связать прошлое с будущим и сберечь в веках хотя бы хрупкие, но прекрасные осколки некогда погибшего, навсегда утраченного мира.