Олег Яковлев – Ромейская история (страница 49)

– Порфирогенита больна? Что болит у неё? – озабоченно спросил он.

– Нет, я не больна. Это годы. Ведь я стала стара, Константин. Пережила двоих мужей, первый из которых был ленив, равнодушен и ненавидел меня, а второй оказался жалким лицемером и обманщиком. Теперь ты… Ты женился на мне, чтобы стать базилевсом, ты хотел вышней власти. Я была нужна тебе как опора, как подножие, на которое надо ступить, чтобы вскарабкаться на золотой трон. И сейчас тебе нужна не я, не женщина, не жена, а порфирогенита, чтобы показывать всем законность своего царствования. Каждый день, час, год. Не будь меня, ты бы женился на Феодоре. Она ведь тоже порфирогенита.

– Не говори так. Плевать я хотел на Феодору! – кусая губы от досады, прохрипел Мономах.

Зоя беззлобно рассмеялась, по привычке резко вскинула голову и, не выдержав, закашлялась.

– Подай мне руку, автократор, прошу тебя. Не хочу звать прислужниц.

Константин помог ей подняться.

– Пойдём посмотрим на иконы, которые прислал киевский князь, – предложила базилисса, потянув императора за собой. – А то стало холодно, я начинаю замерзать.

По выложенной мрамором лестнице они прошли во дворец. Несколько согбенных спин застыло возле их ног у дверей роскошных залов. Мономах с грустью вздохнул, снова вспомнив Иванку и его открытость и прямоту. Да, русский воевода не лежал ниц у его ног, но зато он не предал в тяжкую минуту. Зачем же нужны эти поклоны, эта лесть и низменное раболепие? Вон тот сановник в долгом белом одеянии ещё вчера рукоплескал мятежнику Торнику, а сегодня, весь сжавшийся от страха, трясётся и валяется на мозаичном полу, лебезит и готов целовать кампагии.

Господи, Ромея, до чего ты дошла?! В какую пропасть рухнула?! Как же надо опуститься, чтобы уподобляться трусливой скотине, тупой и бессердечной!

Император с отвращением переступил через пресмыкающегося сановника и велел ему встать и убраться.

Царственные супруги удалились на женскую половину дома.

В красном углу в покое базилиссы висела даренная императорской чете киевским князем икона святых Бориса и Глеба. Два юноши с неотмирными взглядами, в алых корзнах[153] и парчовых шапках смотрели на императора со стены в тусклом свете лампад. Константин Мономах, крестясь, долго и пристально разглядывал молодые, исполненные красоты и скорби лики русских святых. Да, эта икона – работа великого мастера. Говорят, он – рус, скиф. Даже не верится, что русы способны на такое. Хотя… Молодой народ, полный сил, кипучей энергии. Они могут, они способны перенять всё самое лучшее. На душе у императора стало как-то даже приятно и спокойно. Не в дикую Скифь, но в державу цветущую, исполненную красоты и овеянную благодатью Духа Святого отдал он замуж единственную свою дочь.

По лицу пробежала улыбка.

Вскоре появилась в покое базилисса, уже переодевшаяся, вся в багрянце, что-то там говорила ему тихим хрипловатым голосом. Константин почти не слушал; неотрывно, пристально взирал он в тёмные глаза святого Глеба. Такие глаза видел он у Христа Пантократора под куполом собора в Равенне. В глазах этих – и ум, и скорбь, и пугающая страшная бездна, это нечеловеческие глаза.

– Ты не слушаешь меня, – тронула его за локоть обиженная базилисса.

– Извини, августа. Смотрел на русскую икону. Святые Борис и Глеб – твои двоюродные братья. Их мать, царевна Анна, – родная сестра твоего отца.

– Я помню царевну Анну. Когда её отдавали за архонта Владимира, я была ещё маленькой девочкой. Её сыновья – святые. Никак не могу в это поверить.

– Разве не великая честь – быть родственницей святых? Немногие могут похвастать таким родством, – заметил император. – Но взгляни на икону. Какие краски! Яркие, сочные. И как вырисованы лики. У них теперь в Киеве, в Новгороде – иконописные школы. Меняется мир, августа. Вчера русы – дикие язычники, варвары, лютые наши враги, несущие одно разрушение, сегодня – равные нам. Во многом уже равные. По крайней мере – способные ученики, достигшие больших вершин.

– Я всегда благоволила русам, – сказала Зоя. – У меня были друзья – славяне. Они сильны, мускулисты, хороши как любовники.

– Вот об этом говорить здесь не следует, августа. – Мономах недовольно поморщился и зло сплюнул. – Говоришь, как о лошадях. Неужели ты не видишь этой красоты, не можешь понять, что русы заслуживают уважения?! Да, сиятельная, уважения. Не знаю ни одного такого талантливого народа. Как глубоко и быстро воспринимают они наши художественные приёмы! Строят церкви, украшают их мозаикой, фресками, создают жития и хроники. Разве патцинаки способны на такое? Или болгары – те, что жили раньше на Гипанисе и на Танаисе[154]? Или аланы?

– Ты читал житие Бориса и Глеба?

– Да. Это житие переведено на греческий язык. Написано со вкусом, но… Я не верю в вульгарные чудеса. Бог есть Творец природы, августа, но природа всегда подчиняется внутренней закономерности. А это значит, что чудеса как явления противоестественные, невозможны.

– Ты начитался своего любимого Пселла, – рассмеялась императрица.

– Пселл во многом прав. Мы не должны отбрасывать, как плевелы, учения Платона и Аристотеля. Я могу поверить, что тело святого Глеба пролежало нетленным между двумя колодами пять лет, – такое бывает, – но не верю, что у варяга, который облокотился о могилу святых, отнялась рука и что возле гробов прозревали слепцы и переставали хромать калеки. Это противоестественно. Рус понавыдумывал много лишнего.

– Ты не веришь в чудеса.

– Да, не верю, – ответил Константин и вдруг засомневался.

Как же тогда он говорил с призраками покойных императоров? Разве это – не чудо? Господи, где же тут истина?!

Он снова взглянул на икону, опустился на колени перед ставником и зашептал молитву.

В голове стоял туман, словно какая-то сила сдавливала ему виски. Подумалось: а может, зря он не верит русу? Может, он прав, хотя бы отчасти? И было бы лучше, если бы он был прав.

Боль в голове прошла, туман исчез, сменившись некоей прозрачной ясностью, стало вдруг удивительно спокойно, лёгкость растекалась по телу, и весь мир вокруг становился чище, светлей, возвышенней.

Молитва очищает душу. Константин Мономах, базилевс империи ромеев, ещё раз убедился в этом, стоя на коленях перед ликами русских святых князей.

55

Жесток и необратим бег всепоглощающего времени-хроноса. Целые города, народы и державы обращаются в ничто, в обломки, оставляя отдалённому потомству лишь скупые обрывки легенд, воспоминаний, хроник, запечатлённых рукой неведомого летописца.

Бегут, мчатся, как бешеные кони в чистом поле, дни, месяцы, годы. Безжалостная сеть морщин покрывает ещё вчера гладкие молодые лица, в волосах всё чаще проблескивает предательская седина, тяжело становится дышать от быстрой ходьбы – всё это приметы грядущей старости и близости предела земных лет.

Так и с героями нашего повествования – недалёк день и час, когда сама жизнь их тоже обратится в прошлое, сохранив нам, потомкам, немногие часто противоречивые сказания и воспоминания. Да иного и не могло быть. Ибо кто мы суть, человецы грешны и худы? Из праха созданные, в прах же и обратимся.

…Воевода Иванко Творимирич по возвращении из Константинополя долго ещё сидел посадником в городе Чернигове. Хлопотная и непростая досталась воеводе стезя – хаживал он в походы против непокорных вятичей, ездил в Муром и приморскую Тмутаракань, служил князьям верою и правдою.

Когда же, уже седой как лунь, почуял он в теле ослабу, услышав призывный стук старости в двери, то оставил службу и поселился в полюбившемся сельце на берегу Десны. Но, видно, не суждено было старому Иванке обрести покой: довелось ему на склоне лет пережить страшный разбойничий набег степняков-половцев. Когда глянул он после на дымящиеся терема и избы, не выдержало сердце, хватил воеводу удар. Тут же, среди догорающих развалин, и отдал он Господу душу. Многие потомки его были видными боярами, заседали в думе и не раз показывали знатным гостям старинной работы дорогую саблю в серебряных ножнах и с рубином на рукояти: это-де нашему деду-прадеду подарил сам царь греческий.

Ненадолго пережил воеводу несчастный Любар. Умер он в те дни, когда сыновья князя Ярослава вступили между собой в кровавую свару и под Киевом, в Берестове, собирались мятежные рати.

Красавица Анаит вырастила троих сыновей, стала богатой вдовой. Многие события незримой нитью прошли через её жизнь. Видела Анаит, как переносили в новую церковь в Вышгороде гробы святых Бориса и Глеба, как дым пожарищ погружал во мглу окрестности Киева, а на поле брани бились её подросшие сыновья, как тревожно, в дни Всеволода Ярославича, ударяли в набат на колокольне собора Софии и как строился и украшался Киев, город, ставший для неё второй родиной.

Анаит умерла во время мора летом 1092 года, и наследство её поделили сыновья и внуки.

Храбрый прямодушный Порей дослужился до воеводы. Участвовал он во всех битвах и княжеских междоусобицах. Ходил смирять полоцкого князя Всеслава, рубился с половцами на Альте и на Снове. Сложил голову лихой рубака в кровавой сече на Нежатиной Ниве в день 3 октября 1078 года.

Базилевс Константин Девятый Мономах умер в 1055 году, на год пережив своего бывшего противника, а позднее союзника – киевского князя Ярослава. Почти тринадцать лет довелось править Мономаху Ромеей. В памяти людей он остался твёрдым, но жестоким правителем, отчаянно пытавшимся спасти устало бредущую к своей гибели великую державу. Он не знал покоя от смут и мятежей, от войн и вражеский нашествий, был упрям, умён. Но он был – эрудит, интеллектуал, эстет, тогда как империи ромеев в тяжкую годину испытаний нужен был не изнеженный сибарит, а мужественный полководец. Мономах подчинил армян, помирился с печенегами, но страна вскоре оказалась на пороге новой войны. А в Константинополе творилось неподобное – мышиная возня, грызня дворцовых партий нескончаемо шла у постели уже больного, отходящего в мир иной базилевса. И единственное, наверное, что доставило ему в последние годы бурной жизни радость – это весть из Киева о том, что его дочь Мария разрешилась от бремени сыном. Мдаденца назвали по-славянски Владимиром, при крещении его нарекли Василием, но, кроме того, к вящему удовольствию императора, его дочь настояла, чтобы в честь отца присовокупили новорождённому ещё одно имя – Мономах.