Олег Яковлев – Ромейская история (страница 33)
– Моноксил[125]! Слева по борту!
Встречь скедии быстро скользила небольшая русская ладья-однодеревка. Кевкамен различил на скамьях гребцов в полотняных белых рубахах, на некоторых были лёгкие войлочные шапки. Дружно, в такт работали в их руках вёсла, белая пена вздымалась на гребнях потревоженных речных волн.
Рядом с гребцами патриций заметил человека в тёмной одежде, по виду монаха.
«Может, послы от русов? – подумал он было, но тотчас отбросил глупую мысль. – Не в таком виде пожаловали бы. И не на моноксиле – на большом корабле. Здесь другое. Не следует желанное принимать за истину».
По приказу патриция бирич[126] окликнул сидящих на моноксиле. Человек в чёрной одежде махнул рукой, что-то сказал своим спутникам – ладья замедлила ход и приблизилась к их кораблю.
– Этот человек хочет с нами говорить, – подошёл к Катаклону корабельный навклир[127]. – Машет платом. Значит, пришёл с миром.
– Вели спустить сходни. Пусть поднимется, – приказал ему, супясь и мотая головой, Катаклон.
И вот уже стоит перед ним, слегка улыбаясь, отбросив назад куколь, монах с серебрящейся ранней сединой узкой короткой бородкой, невысокий, огненноглазый, и Кевкамен не сразу спохватывается, признавая вдруг своего давнего константинопольского приятеля Неофита.
И уж совсем забыв, что он посол и представитель самого базилевса, патриций заключает, к изумлению стоящих поодаль слуг и спафариев, пришлого в объятия, с восклицаниями трясёт его за худые плечи, а низкорослый Неофит с тою же смущённой улыбкой вкратце повествует им всем о своих деяниях и о желании скорее воротиться домой, в землю ромеев.
После, когда они с Катаклоном уединились в утлом покое патриция с узким деревянным столом посередине и иконой Богородицы на ставнике, Кевкамен спросил о настроениях русов:
– Можно ли решить дело миром, Неофит? Как ты думаешь? Вот везу с собой серебро, золото, дорогие ткани. Примут ли русы дары?
– Не могу ответить за них. Но, думаю, застил им разум диавол, – вздохнув, не сразу ответил проповедник. – Ты пойми, Кевкамен. Народ русы молодой, а молодости нужен размах. Её энергия, как кипучая вода, выплёскивает через край. А слово Божье… Ну вот у нас, у ромеев, в просвещённой нашей стране. Ты вспомни кровавые дела Феофано[128], вспомни жестокость Василия Болгаробойцы[129], вспомни мятежи и казни. И ведь семьсот лет живёт Ромея, семьсот лет стоят храмы Божьи на нашей земле. И чужд людям страх Господень. Что же взять с русов, коих языческая вера не изжита ещё. В памяти у них – походы на Константинополь князей Олега, Игоря, Святослава. Помнят ромейскую богатую дань, алчут грабежей, разбоя. Таковыми вот людьми вскормлен, таковыми окружил себя молодой Владимир, сын Ярослава. Ты пойми, Кевкамен, ратные люди русов – их называют дружиной – живут и кормятся войной. Эти люди не привязаны к земле. Они грубы, воинственны, дики. Вот я почему возвращаюсь? Потому что не смог, не сумел заронить в их души евангельское слово. Не такие, как я, слабые и неумелые, здесь нужны. А такие, чтоб своим примером… Через казни, через отрешение от мира. Я не возмог.
– Значит, переговоры бесполезны? Никак не отвратить их нового нашествия на наши берега? – Катаклон мрачно, исподлобья глянул через узкое смотровое оконце вдаль. – Видно, Божья кара нам.
Неофит ничего не ответил, уныло передёрнув плечами.
– А архонт Ярослав? – спросил Катаклон.
– Князь Ярослав не пойдёт против родного сына и против воли своих бояр, Кевкамен. Он умный правитель и человек. Но иногда и мудрость, и хитрость бессильны перед грубым напором.
Они пили тёмное сладкое вино. Кевкамен тупо уставился на скрипящий стол, на котором стоял ларец с грамотами, и подумал о том, насколько безрадостной получилась у него встреча со старым другом. На душе было тревожно и тоскливо.
38
Как и предполагал Кевкамен, переговоры с русами ни к чему не привели.
…Наутро на реке замаячили высокие русские ладьи с насаженными бортами. Близился остров Хортица – обычное место стоянки купцов. Вот уже он и вынырнул из молочной белизны тумана. Патриций, у которого от волнения подрагивали длани, увидел высокие войлочные шатры-вежи, костры, вокруг которых собирались воины, услышал громкие оклики сторожей. Навстречу скедии вынеслись два лёгких быстроходных моноксила. Стоящие в них воины в булатных шишаках грозно сжимали в руках острые копья и червлёные щиты.
Какой-то грузный человек в опашне и островерхой боярской шапке, с мечом в изузоренных серебром ножнах на поясе, видно, воевода, крикнул на ломаном греческом языке:
– Пристать! К берегу! Быстро!
Кевкамен молча кивнул навклиру. Скедия медленно вползла в бухту на острове.
…Князь Владимир Ярославич, в кольчатой броне под алым корзном, сидел на лавке, положив подбородок на руки, опирающиеся на рукоять обнажённого, обращённого остриём в землю меча.
Катаклон, стараясь держаться спокойно, изложил предложение базилевса. Он долго и обстоятельно говорил о давней дружбе греков и русов, о единой православной вере, связывающей два великих народа, о том, что не стоит рушить добрые традиции.
– Пришли мы твому базилевсу на помощь, а топерича он глаголет: «Домой убирайтесь! Отпала в помощи вашей надобность!» И платить обещанное не желает! – багровея от гнева, рявкнул князь, едва дождавшись конца пышной Кевкаменовой речи. – Дарами мыслите откупиться?! Нет, грек! Передай царю свому: «Иду на вы!» Тако деды наши и прадеды рекли! А грамоту и честь не стану! Плыви с ею обратно в Царьград! И никоих даров от тя такожде не приму! Изыди с очей моих, сладкоречец!
Катаклон, досадливо прикусив губу, оглядел пытливым оком сидящих на раскладных стульцах в веже бояр и старших дружинников. Почти все поддержали князя, одни молча кивая, другие бурно выражая своё одобрение криками и бранью в адрес империи ромеев.
Особенно старался светлоусый воевода Вышата:
– Тако с ими и нать! Правильно, княже! Пущай испробуют силушки нашей ратной! Пущай подрожат! А то куда тамо – не платить!
Заодно с ним был и швед Ингвар.
– Мы пришли за золотом! Где оно?! – восклицал он.
Рядом с Вышатой сидел другой воевода, седатый, широкобородый; он угрюмо отводил взор, по всему видно, не разделяя мыслей молодого Владимира и иже с ним. Лицо его показалось Кевкамену знакомым.
«Иван! Друнгарий Иван!» – едва не воскликнул патриций, вдруг узнав так хорошо известный ему по прежним временам орлиный профиль и густо испещрённые шрамами и морщинами щёки.
Иванко молчал, в глазах его Кевкамен читал затаённую грусть и сомнения. Да, конечно, этот архонт был в Константинополе, видел могущество и богатство империи, он не хочет войны, он один мог бы отговорить князя Владимира. Мог бы? Да нет, наверное, не может, иначе не смолчал бы, сказал бы сейчас слово, поддержал бы его, Кевкамена.
Патриций поклонился князю, сказал:
– Я передам, архонт, твои слова базилевсу, – и стремглав, не оборачиваясь, выскочил из вежи.
В душе у него всё клокотало от гнева и возмущения. Как могли эти русы, эти варвары так грубо обойтись с ним, с послом великой мировой державы?! Этот самовлюблённый князёк даже не принял хрисовула!
Перед тем как вернуться на скедию и отплыть в Константинополь, Кевкамен захотел взглянуть, пусть хоть одним глазком, на русские ладьи. В самом ли деле они так опасны для империи ромеев? Он скорым шагом приблизился к причалу.
Да, ладьи у русов невелики, зато они быстроходны, манёвренны, не то что неповоротливые дромоны. Но… Катаклон презрительно осклабился… Что значит их быстроходность, если ромеи имеют великое оружие – греческий огонь[130], изрыгаемый медными трубами! Надо быть глупцами, чтобы надеяться на победу в морском бою!
Однажды император Роман Лакапин уже сжёг греческим огнём флот русского архонта Игоря. Неужели это ничему не научило русов и они снова идут повторять прежнюю, столетней давности, ошибку?!
А если… Если они высадятся на сушу? Тогда у них должны быть стенобитные орудия – баллисты, тараны, камнемёты. Что-то не видно на ладьях ничего подобного. Или спрятали от любопытного его взора?
Довольный своими наблюдениями, Катаклон поспешил на скедию. Уже возле сходен внезапно столкнулся он лицом к лицу с молодым русом, одним из тех, что служил раньше в этерии.
– Кевкамен Катаклон! – изумлённо пробормотал рус.
Кевкамен вздрогнул и отшатнулся.
– Я узнал тебя, юноша, – он с трудом выдавил из себя натянутую улыбку. – Кажется, твоё имя Любар. Да, конечно. Ты был этериотом.
– Был, а ныне вот… Иду на ваш Царьград с мечом.
– И ты не боишься сложить голову?
– Что?! Да ты!.. Да как ты смеешь, ромей! Трусом мя почитаешь! А ну, ступай отсед! Не вытерплю, не погляжу, что посол, рубану-от, развалю наполы! – Любар в ярости вынул из ножен широкий меч. – Побывал, да, побывал я в вашем Царьграде. Великую милость обрёл – в башне сырой посидел, едва не помер! А вины – вины никоей за мною не было!
Кевкамен, скривив от презрения лицо, торопливо поднялся по сходням на борт скедии.
Любар с угрожающим видом долго ещё стоял на пристани и сжимал рукоять меча, что-то кричал ему вослед недоброе, злое, но явился воевода Иванко, потянул разгорячённого молодца за локоть, и вскоре оба они скрылись в одной из веж.
Катаклон злобно сплюнул и, подозвав навклира, велел отплывать.