Олег Яковлев – Ромейская история (страница 20)

Он неслышно поднимался вослед неизвестному по каменной винтовой лестнице. Вскоре они оказались в одном из залов Большого дворца, тускло освещённом висевшим на стене одиноким факелом. В высокой арке маячила тёмная фигура.

Сопровождающий Кевкамена человек внезапно исчез.

– Приблизься ко мне, спафарокандидат Катаклон! – Кевкамен с изумлением узнал голос базилиссы Зои.

Сделав два шага вперёд, он рухнул на колени.

– Встань, – приказала императрица.

Она стояла перед Катаклоном всё такая же горделивая, в дорогих мехах и украшениях, сверкающая как жемчужина.

– Спаси меня, августа! Я по гроб жизни буду молиться за тебя! – сорвалось с уст Кевкамена.

– Ты верный слуга мой, – усталым голосом прервала его излияния базилисса. – Если бы я была чуточку помоложе, я бы нашла хороший способ отблагодарить тебя за верность.

Она тихо засмеялась.

– У меня было много мужчин, но мало кто из них был предан мне всей душой.

Слова базилиссы прервал громкий удар уличного била. Зоя вздрогнула, испуганно вскрикнула, но через мгновение на её бледном, тускло освещённом лице появилось выражение злобного торжества.

– Сейчас по всем храмам раззвонят, как патриций Георгий Маниак, прикрываясь именем моей сестры, нарушил клятву. Ты знаешь, спафарокандидат Катаклон, что Калафата и его дядю ослепили сегодня на Сигме?

– Откуда мне это знать, светлая базилисса? В тюрьму не приносят вести. – Кевкамен, весь внутренне содрогнувшись, любезно улыбнулся.

– Не дерзи своей базилиссе, юноша! Помни, что приобретённое утром можно легко потерять вечером! – надменно вздёрнув голову, сказала Зоя. – Калафат и Константин укрылись в Студионе, в монастыре. Патриций Георгий Маниак послал этериотов во главе с Гаральдом схватить их. Принесли грамоту с подписью Феодоры. Эпарх Никифор Кампанар обещал от имени моей сестры, что Калафата и его дядю просто запрут в покоях дворца. А на Сигме их уже ждали палачи с жигалами. Лихуд и Кампанар предложили мне поднять против Маниака церковников. Пусть его обвинят в клятвопреступлении! Надо свалить его! А Феодору отправить в монастырь! Нечего младшей сестре занимать место старшей! Вот тебе грамота, спафарокандидат Катаклон. Плыви в Митилену. В бухте тебя ждёт скедия. Передай грамоту в руки Константину Мономаху. Помни: только ему! И поторопись! Иначе не видать тебе сана патриция!

Последние слова Зои заглушил новый удар била. Опять появился длинноносый кувуклий[95] в долгой хламиде.

– Сезариус! Проведи этого человека в порт! – властно приказала Зоя и через мгновение скрылась в темноте мраморной галереи.

Плотно завернувшись в плащ, стараясь остаться неузнанным, Катаклон вслед за кувуклием выскользнул из дворца.

23

Тихая лунная ночь стояла над Пропонтидой, вдоль берега на склонах прибрежных холмов горели костры, отбрасывая желтоватые отблески на застывшие у гавани дромоны и узорчатые гребни скал.

В лагере заметно было оживление, воины в чешуйчатых катафрактах сидели и ходили возле костров, негромко переговариваясь и время от времени вглядываясь в окутанную ночной мглой даль. Всё казалось незыблемым и спокойным на том берегу, где в окружении садов и каменных стен раскинулся великий город Константина. Тишина завораживала, отдаваясь в сердцах тревогой неизвестности.

Патриций Константин Мономах в молчании, широко расставив ноги, застыл над крутым обрывом. Далеко внизу, у подножия скал, пенились морские волны, слышался мерный рокот прибоя.

Чёрное от загара лицо патриция было напряжено. Скрестив на груди руки с нервно дрожащими пальцами, он пристально всматривался во тьму. Он ждал знака, ждал, когда на фаре[96] Большого дворца служители базилиссы Зои зажгут факел. В тот же миг дромоны рванутся прочь от малоазийского берега, а рано утром он уже будет встречен на городских улицах ликующими толпами.

Константин был честолюбив, и слишком долго прозябал он в ссылке, в безвестности, слишком много претерпел в последние годы унижений, чтобы теперь прощать, чтобы не ожесточиться душой и не воспылать злобой к своим врагам. И он ненавидел – пафлагонскую клику, членов синклита, всю эту изнеженную столичную знать, погрязшую в роскоши, сладострастии, разврате. Но вместе с тем Мономах не был глупцом, и он понимал, что должен будет заставить себя не унизиться до мести, до лютых злодейств. Чтобы стать великим, как Юстиниан или Василий Болгаробойца, он должен подняться выше мелких обид. И ненависть его будет великой, ничего общего не имеющей с уничижительным презрением. Воистину, для сильных людей – сильные чувства.

Ветер взъерошил редеющие со лба волосы патриция, слегка всколыхнул роскошную, завитую колечками бороду, разметал по плечам пурпурный лёгкий плащ.

Сейчас, в эти мгновения он вдруг начинал осознавать: прежняя жизнь покидает, уходит от него, словно бы истаивает во мгле, оставляя лишь следы в памяти. Родная Даласса, маленький пограничный городок на берегу Евфрата, потом лекции в Высшей школе Магнавры, после – опала отца за участие в заговоре, затем воцарение Романа Аргира, болотистые долины Оронта и провинциальная прелесть некогда великой Антиохии, приёмы во дворце и ссылка на Лесбос, Склирена… Всё схлынуло, ушло, растаяло, впереди маячит золотая диадема, пурпур, трон, толпы коленопреклонённых, церемонии с бесконечными переодеваниями, стареющая вдова двух прежних императоров и тяжкий, нависающий на плечи груз – Ромейская держава, колосс, способный раздавить его, обратить в прах.

Накануне Константин в Эфесе тайно посетил одного мудреца-оракула. Старичок долго отмечал что-то на листах пергамента, чертил схемы, составлял таблицы и в конце концов ответил ему: «Да, патриций Константин Мономах, тебя ждёт возвышение. Сколько лет власти дадено тебе? Больше десятка, много больше. Но помни: раменам твоим придётся выдержать тяжкое. У тебя хватит, должно хватить сил. И ещё: потомки твои наследуют престол далёкой северной страны, где зимой лежит снег и воет вьюга. Таков их удел. И имя твоё благодаря этому восславится в веках. А сегодняшние тяготы забудутся, их смоют всепоглощающие волны хроноса – времени».

Странное предсказание. Из него он, Мономах, уяснил главное: ему суждена корона великой империи. Всё остальное – мелочно, глупо, ничтожно. Что значит в сравнении с троном базилевсов, например, измена Склирены?

Как-то зимой, когда он ещё находился в Митилене, в порт вошли дромоны флотилии Георгия Маниака. Наглый самоуверенный вояка, огромного роста гигант, грубый, весь пропахший смолой и пόтом, вёл себя в доме Константина как хозяин. Что же, он был тогда силой, властью, мог приказывать, этот неотёсанный мужлан. Однажды в дождливый хмурый день Константин вынужден был отлучиться в далёкое село. Вернулся он уже за полночь и встречен был преданным слугой-евнухом. Выразительно приложив палец к устам, евнух провёл его к тайному входу в опочивальню Склирены.

Склирена и Маниак! Этого только не хватало! Холодеющими перстами сжимая рукоять меча, Константин стоял под дверью покоя своей любовницы, стоял и клялся, что отплатит за свой позор и унижение им обоим. Жаль было только дочь. Но он её устроит, выдаст замуж, когда она немного подрастёт, она ни в чём не будет нуждаться.

Ну а Склирена… Со временем острота боли как-то притупилась, он часто ловил себя на мысли, что совсем и думать не хочет о своей возлюбленной. Она просто словно бы перестала для него существовать. Когда-то он был влюблён в неё, как мальчик, как юноша, жаждущий вкусить запретный плод. Но теперь это прошло, отхлынуло, стало казаться странным, что даже и женщины его вроде как не привлекают. После подумалось: вот что значит жажда трона, власти – она сметает и подавляет в душе все иные желания и помышления, становясь некоей неотступной идеей. Такое же, наверное, испытывали те, из прошлого, Константы и Юстинианы, Львы и Ираклии, когда шли к престолу, перешагивая через кровь и подминая пурпурными кампагиями[97] собственные чувства. Становясь автократорами, они возносились над всем миром в фимиамном дыме. А он, вчерашний опальный патриций? Способен ли он на подобное отрешение? Выходит, способен, раз даже эфесский оракул предсказал ему возвышение.

«В чём состоит мудрость правителя? – спрашивал Мономах сам себя и сам себе отвечал. – Первое: доводить до конца все свои начинания, лавируя и избегая путей прямых, ибо последние ясны и понятны твоим врагам. Второе: держать в своих руках армию – это главное орудие насилия. Власть над армией – власть над страной. Следует это помнить. Третье: уметь разбираться в людях и приближать к себе полезных. А опасных и бесполезных устранять, не брезгуя ничем. Как в древней эллинской легенде царь сбивал тростью колосья, вымахавшие выше остальных. Важно быть жестоким, но жестокость должна всегда оправдываться целью. Иначе, погрязнув в крови, невозможно будет удержаться на гребне власти. Найдутся недовольные, завистники и ненавистники, и тогда всё обратится в прах. И ещё. Последнее, но, может быть, самое важное. Властелин должен уметь терпеть – ради державы, не ради себя. Только терпеливые, спокойные, а не такие, которые рубят сплеча, достигают подлинного, но не показного величия».

Жалко, что он, Константин, не спросил оракула о величии. Хотя, наверное, старый мудрец не смог бы ответить на его вопросы. Он умеет предсказывать судьбу по звёздам, но вряд ли может разглядеть то, что творится внутри человеческой души.